Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 11

— Есть, сэр, — Лёха взял ключи, развернулся и вышел, не задавая лишних вопросов.

Дорога заняла минут двадцать. «Остин» пылил по просёлкам, подпрыгивая на колдобинах, и Лёха всю дорогу сжимал руль так, что костяшки побелели. Мысли путались, но он гнал их прочь.

Он увидел дым ещё издалека — чёрный, жирный, какой бывает только когда горит авиационный бензин и резина. Потом показались фигуры — солдаты в форме оцепили место, кто-то ходил с блокнотом и записывал.

Лёха заглушил мотор, вышел. Жара ударила в лицо, смешанная с запахом гари, горелого металла и ещё чем-то сладковатым, от чего желудок попытался сделать кульбит.

Он пошёл вперёд и увидел свой самолёт.

Точнее, то, что от него осталось.

Его 23-й «Харрикейн» лежал на боку, вмятый в землю, как консервная банка под сапогом великана. Фюзеляж разорвало при ударе, двигатель ушёл вперёд и наполовину зарылся в известняковую крошку. От крыльев остались искорёженные лохмотья, обшивка обгорела, облупилась, и только в нескольких местах ещё угадывались опознавательные знаки.

Лёха обошёл обломки не спеша, присел, рассмотрел свои искалеченные пулемёты. Кабина… от неё почти ничего не осталось. Приборная доска — груда оплавившегося металла и осколков стекла. Руль высоты торчал вверх под неестественным углом, как сломанная рука.

— Что с пилотом? — спросил Лёха у стоящего рядом сержанта.

— Мёртв, сэр. Ещё до удара. Пуля, — сержант показал пальцем на висок. — Сразу. Не мучился.

Лёха кивнул. Почему-то это знание — «не мучился» — было важно. Хотя легче не становилось.

— А это что? — он кивнул в сторону, метрах в ста от «Харрикейна», где чернела ещё одна груда обломков.

— Итальянец, сэр. Свалился почти синхронно с нашим. Пилот сначала был жив, но… — сержант развёл руками. — Не довезли. Там наш офицер разведки уже поработал, вещи забрал.

Лёха пошёл ко второму самолёту.

«Фиат» выглядел почти так же хреново, как и «Харрикейн», но в нём угадывалась аккуратная итальянская изящность.

Чёрт возьми, он в них стрелял в воздухе, но видеть вот так — в металле, в дыму, в крови — совсем другое.

На хвосте ещё угадывалась краска — красное кольцо, чёрный орёл внутри.

Лёха выпрямился, отошёл на несколько шагов, достал фляжку, пригубил и, кивнув сержанту, протянул её. Тот понял без слов, сделал пару коротких глотков и в ответ угостил его сигаретой. Лёха прикурил, хотя уже давно бросил эту неправильную привычку. Руки не дрожали, но внутри было пусто. Как будто кто-то взял и вычеркнул кусок жизни.

Он посмотрел на оба самолёта. Свой. Чужой. Оба не дотянули до своих.

— Довоевались, — сказал Лёха дыму, который тянулся от «Харрикейна» в чистое мальтийское небо. — Кибл и этот… макаронник.

Он, наступив, затушил сигарету под осуждающим взглядом сержанта и пошёл к «Остину» — писать рапорт.

Середина июля 1940 года. Аэродром Хал-Фар на юго-восточной оконечности острова Мальта.

Бюрократическая машина — это не просто механизм. Это живое, злобное и исключительно мстительное существо, которое ненавидит лётчиков лично и каждого по отдельности, — решил Лёха, читая предписание.

Утрата флотских пулемётов, прикомандированных к «Харрикейну», стала спусковым крючком. Казалось, испарился весь смысл их пребывания среди истребителей. Вместе с пулемётами исчезла и причина, по которой Лёха с Хиггинсом вообще числились в королевской авиации. Нет пулемётов — нет повода. Добро пожаловать обратно во флот. Всё честно, всё по-британски.

Пилотов на «Харрикейны» было больше, чем самих «Харрикейнов», и бюрократическая машина, до этого двигавшаяся с грацией сонного бегемота, вдруг провернулась быстро, точно и с каким-то личным злорадством. Уже к вечеру, как мрачно подозревал Лёха, не без личного участия командира группы «Харрикейнов», ему вручили предписание на убытие в морскую авиацию — в 830-ю эскадрилью флота в Хал-Фар.

Попутных машин не нашлось, такси, как водится, исчезли, и потому двое флотских — Лёха и Хиггинс — были замечены больше часа меряющими мили собственными ногами в жарком закатном мальтийском солнце, с видом людей, которых тихо, без объяснений списали в другой цирк.

Они вошли на территорию базы Хал-Фар, когда солнце уже наполовину утонуло в море, окрасив небо в такие оттенки розового и золотого, что хоть картины пиши.

Флот, как выяснилось, тоже шутил по-своему. 830-я эскадрилья летала на «Свордфишах» — «авоськах», главной ударной силе Мальты, и при этом остро нуждалась в экипажах.

Первым, кого увидел Лёха, зайдя в штаб, оказался ухмыляющийся Граббс.

— Добро пожаловать домой, блудные сыны! Вот теперь весь мой экипаж в сборе!

Лёху даже не стали спрашивать, умеет ли он летать на «авоське». Это, по всей видимости, считалось чем-то вроде врождённого навыка флотского пилота.

Дальше всё пошло с флотской простотой. Они сделали пробный круг над аэродромом.

Представьте себе этажерку. Возьмите старую, рассохшуюся этажерку, обтяните её простынёй, приделайте снизу мотор от газонокосилки, сверху — второе крыло «на всякий случай», и получите примерное представление о том, на чём взлетел наш герой.

Но самое смешное — это летало и даже топило корабли.

Максимальная заявленная скорость «Свордфиша» — 220 километров в час. Это если дует попутный ветер, пилот не завтракал, а самолёт только что из ремонта. Обычно же он летел чуть быстрее, чем ползёт черепаха.

«Разгоняйся под горку», — пошутили пилоты эскадрильи, знакомя Лёху с самолётом. Посадочная скорость — около 75 километров в час. «Авоська» садилась почти вертикально. Или, как ему рассказали: «Если авианосец идёт навстречу ветру, мы просто зависаем над палубой и ждём, пока она нас подхватит».

Самолёт задумчиво оторвался от земли и начал медленно, с достоинством пенсионера, набирать высоту.

— Если моргать слишком часто, можно пропустить момент взлёта, — подумалось Лёхе.

Трясёт. Крылья, которые обтянуты полотном, в крутых виражах начинают нервно хлопать, как паруса. Между крыльями — такая паутина из расчалок и проволочек, что кажется, будто самолёт связала бабушка-пенсионерка на досуге.

Вы сидите на высоте пары тысяч метров, обдуваемый всеми ветрами: зимой — мёрзнете, летом — обгораете, в дождь — мокнете. Уютненько.

Странная штука. Самолёт настолько медленный, что современные истребители просто не могут в него попасть. Они пикируют, целятся, жмут на гашетку — и проскакивают мимо, как курьерский поезд мимо пешехода.

«Авоська». Самолёт был опутан проволокой и расчалками, как авоська — верёвками. В авоську можно напихать что угодно — и продукты, и инструменты, и бомбы. «Свордфиш» тоже таскал всё, что плохо лежит: торпеды, бомбы, мины, ракеты, глубинные бомбы, радиолокатор. Всё, что прикажут, — всё влезет.

Лёха вздохнул, поправил шлемофон и отдал штурвал.

«Ладно, — подумал он, — авоська так авоська. Авось-ка, не убьёмся».

— Граббс, а ты когда-нибудь пикировал? — прохрипел в шлемофон Лёха, отжимая штурвал от себя и вводя самолёт в пологое пикирование.

«Авоська» с готовностью устремилась к земле.

— Н-н-нет… — голос Граббса стал судорожно прерываться.

— Обосраться и не жить, — решил через несколько мгновений Лёха, изо всех сил потянув штурвал обратно.

Поужинали они классической фасолью. Порции, правда, сильно уменьшились, показалось Лёхе.

Им подвесили бомбы.

«Авоська» могла утащить много, но делала это с выражением лица человека, которого попросили помочь донести чужой шкаф.

Лёха подошёл к технику, который колдовал под крылом.

— Сколько может утащить это… эта… «авоська» до Сиракуз и обратно?

Техник — пожилой, с лицом, изъеденным мальтийским солнцем, — сплюнул в сторону и ответил:

— Две по пятьсот фунтов, сэр. Приказано вам залить полные баки. Вам до Комизо — сто двадцать пять километров туда и ещё обратно столько же. Так что две по пятьсот — самое то будет. Или три по двести пятьдесят, если не брать парашюты и выкинуть вашего разговорчивого штурмана за борт.