Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 12

— Подкупающая своей новизной идея, — улыбнулся Лёха. — Проще его сразу придушить.

— Нет, сэр. Только за борт, сэр. Иначе выигрыша в весе не будет.

Как только ночь аккуратно накрыла Мальту, четыре «Свордфиша» во главе с командиром эскадрильи — лейтенант-коммандером, что в русском ближе к капитан-лейтенанту, Хорном оторвались от земли и поползли в сторону Комизо — бомбить аэродром фашистской авиации.

Лёха, устраиваясь в открытой кабине, посмотрел вперёд, потом на тёмное море внизу и не удержался:

— Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день. Граббс, я забыл спросить, а умение ориентироваться ночью входит в список твоих достоинств?

— Крепче за баранку держись, погонщик трамваев! Они меня ещё учить будут, как цифры складывать!

Середина июля 1940 года. Ночное небо между Мальтой и Сицилией.

Писать про полёт в темноте, если по-честному, особенно нечего. Темно. Не видно ни черта. Всё вокруг выглядит так, будто мир аккуратно выключили, а про пилота забыли предупредить.

Ночь над морем оказалась не чёрной, а какой-то недоговорённой. Ни земли, ни воды — одна сплошная темнота, в которую глаз упирался, метался и сдавался, требуя мозга включить освещение.

Лёха какое-то время пытался периодически вглядываться вперёд — привычки истребителя брали своё. Небо не кончалось, море не начиналось, горизонт ушёл в самоволку. Оставалось одно — приборы.

Он перевёл взгляд вниз.

Крен-тангаж. Авиагоризонт. Маленькая, упрямая штука в центре панели, которая единственная в этом мире знает, где верх, а где низ. Лёха машинально поправил ручку, выровнял крен.

Высотомер. Стрелка стояла на своей цифре с таким спокойствием, будто вообще не понимала, в какой обстановке он работает.

Компас. Стрелка чуть дрожала, но в целом вела себя более чем прилично. Курс есть. Значит, летим не в Африку. Уже успех.

Он снова поднял глаза вперёд. Темнота никуда не делась и даже, кажется, обиделась на недоверие.

— Ну и ладно, — пробормотал он.

И так — круг за кругом. Вперёд — в темноту, вниз — на приборы. Крен-тангаж. Высота. Курс. Как молитва — просто чтобы не навернуться.

Где-то сзади тихо постанывали расчалки, молча сидели Граббс с Хиггинсом, «авоська» жила своей неторопливой жизнью, и всё это вместе пердело разносить в пыль итальянский аэродром.

И вот в этот момент, когда казалось, что темнота уже почти победила, сбоку медленно выползла Луна.

И стало понятно, что мир, оказывается, никуда не делся.

Море внизу проступило мутным и тусклым серебром, с редкими светлыми складками волн. Горизонт вернулся — тонкой, скорее осязаемой, чем видимой линией. Даже воздух будто стал прозрачнее.

Лёха невольно усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Хоть кто-то в вашей небесной канцелярии включил свет, а то летим, как в задней калитке жителя африканского континента.

Мир снова стал существовать, хотя и размазанно, скрытно и совершенно не однозначно.

— Вправо десять, вон побережье появилось, рули спокойней, — влез по рации ехидный голос Граббса, — у нас точно, как в аптеке.

«Авоська» шла вперёд, поскрипывая, как старая мебель, и впервые за весь полёт звучала не тревожно, а почти по-домашнему.

И, что характерно, именно в тот момент сразу вспомнилось, что впереди у этого мира есть вполне конкретная точка назначения — аэродром Мальокко, с «Фиатами», прожекторами и крайне недружелюбным отношением к ночным посетителям из бродячего цирка.

Глава 6

Точно мимо в цель

Середина июля 1940 года. Ночное небо над Сицилией.

— Скоро будет берег? — спросил Лёха штурмана. Луна снова спряталась в тучах, и о местонахождении в пространстве снова можно было только гадать.

— Минут через пятнадцать, — вальяжно ответил Граббс, с таким спокойствием, будто берег обязан появиться ровно по его расписанию.

Через пятнадцать минут впереди показалось тёмное пятно на чуть более светлом море.

— Точно идём! — обрадовался Лёха.

— Я же говорил, — хмыкнул Граббс. — Глаз — алмаз. Как в аптеке!

Проблема была в том, что рецептов в этой «аптеке» не было совсем. Из-за ограниченной видимости и малой высоты определить, где они находятся, не представлялось возможным. Ни населённого пункта, ни огонька.

Аэродром, который должен был находиться в двадцати километрах от берега, всё не показывался. Или маскировался под чёрную дыру в пространстве-времени.

Между тем берег кончился, и, к удивлению товарищей, снова началось море. Потом снова появился берег и они пошли как-то странно вдоль побережья. Потом берег взял и подло повернул на север, сделав вид, что так и было задумано.

Лёха со штурманом никак не могли прийти к единому мнению.

— Ну что? — торжествовал Лёха. — И сейчас будешь говорить, что это Комизо⁈

Граббс возмущённо молчал. Возмущённо — потому что молчать было нечего.

— Надо левее брать! — добавил Лёха.

— Вон! Холмы! Высокие! Как раз как перед аэродромом! — ожил Граббс. — Давай двадцать влево!

Лёха послушно довернул, беря курс над холмами. «Авоська» нехотя развернулась и поползла в сторону тёмных силуэтов, которые вырастали впереди, как внезапная стена.

И тут началось.

Сначала Лёха подумал, что это глюк. Или усталость. Или он случайно потянул ручку на себя. Но нет — самолёт вдруг начал задирать нос сам, без всякого приглашения, будто решил набрать высоту.

— Твою мать! — выдохнул Лёха, толкая штурвал от себя.

«Авоська» послушалась, но неохотно. Нос пополз вниз, самолёт выровнялся, но через секунду ветер снова подхватил его, как нашкодившего котёнка, и потащил вверх.

— Да что ж такое! — Лёха снова отдал штурвал.

— Долго ты скакать будешь⁈ — донёсся в шлемофоне ворчливый голос Граббса. — Ты там наездника из себя строишь или самолёт пилотировать собрался?

— Да тут ветер! — крикнул Лёха, борясь с ручкой. — Нос задирает!

— Понабрали неграмотных и слабосильных! — ворчал голос в шлемофоне. — Как я могу что-то считать, если мы на качелях катаемся!

Лёха сквозь зубы выругался и вроде стабилизировал самолёт, хотя периодически трясло, расчалки жалобно звенели, и его бросало вверх-вниз.

Холмы приближались. Теперь уже не силуэтами — грозной, тёмной массой, которая росла с каждой секундой.

— Ещё немного! — крикнул Граббс. — Перевалим и выйдем на аэродром!

Лёха ничего не ответил. Он сжимал ручку и отрабатывал эту свистопляску.

Они перевалили через гребень, и в тот же миг мир перевернулся.

Ветер, который только что с упорством тащил «авоську» в небо, вдруг исчез. А на его месте появился другой — более злой и тяжёлый, который ударил сверху и с силой потянул самолёт к земле.

Нос резко ушёл вниз.

Лёха успел только выдохнуть — и понял, что выдыхать, в общем-то, нечем. Потому что лёгкие сжались, сердце ухнуло куда-то в район пятой точки, а сама эта самая точка намертво прилипла к сиденью.

Земля выросла в прицеле мгновенно. Тёмная, неровная, с холмами, которые вдруг оказались совсем не там, где должны быть, а прямо под носом.

— Мать твою! — заорал Лёха, хватаясь за сектор газа и толкая его до упора вперёд.

Мотор взревел. «Авоська» дёрнулась, но ветер не отпускал. Нос всё ещё смотрел вниз, и Лёха, напрягая руки так, что хрустели суставы, тянул штурвал на себя.

— Давай же! Давай! — орал он, не отдавая отчёта, о чём именно кричит.

Самолёт задрожал. Мотор захлёбывался, выплёвывал пламя из выхлопных патрубков, но «авоська» — старая, полотняная, напичканная бомбами — нехотя и с явным неодобрением, начала поднимать нос и выходить из этого внезапного пикирования.

Наконец они вышли из нисходящего потока, и «авоську» подбросило, как пробку, мотор взвыл, нос задрался, и они пошли набирать высоту.

— Бл***ть! — выдохнул Лёха, чувствуя, как пот заливает глаза.

— Кокс, ты там живой? Что это было?

— Вроде, — ответил Лёха, вытирая лицо рукавом. — Ветер над холмами, нагрелись днём, остывают ночью.