Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович - Страница 22

Антон и Семён молча встали. А Базилевич замешкался.

Вот что странно в людях: они могут идти на пулеметы, невзирая на свинцовый ливень, идти и даже не вспотеть, но запнуться о простой шнурок собственного ботинка. Базилевич стал теребить шнурки на штиблетах. Руки его дрожали. Это была не та дрожь, что бывает у стариков от прожитых лет, и не та, что бьет в лихорадке болотной воды. Это была дрожь человека, чьи пальцы, знающие каждую выемку любого замка, вдруг забыли, как завязать «одесский бантик». Он сопел, наклоняясь низко, и в темноте его фигура казалась большой рыбой, выброшенной на песчаный берег и пытающейся вдохнуть воздух, для которого у нее нет лёгких.

— Дрейфишь, Петро? — спросил Семён. Голос его прозвучал почти ласково, как будто он спрашивал ребенка, не боится ли тот темноты.

— Ага, — ответил Базилевич. Голос был глухим, идущим откуда-то из-под ног, от запыленных половиц. — Мандраж нужно стравить заранее, чтобы на деле не мешал.

Семён не знал, кто такой Базилевич на самом деле. Для него Петро был просто нервным евреем в поношенном пиджаке и с вечно красными, будто воспаленными, глазами, то ли портным, то ли фактором. Семён не знал, что этими руками Базилевич мог открыть любую дверь — квартиры, арсенала, сейфа. Почти любую. А товарищ Горыныч знал. Товарищ Горыныч вообще знал многое из того, о чем другим лучше было не догадываться. Потому к задержке отнесся спокойно. Он стоял у темного проема окна и смотрел, как ветер с бухты гоняет невидимую пыль по невидимой мостовой. Если Базилевичу надо — значит, надо. Базилевич — человек штучный, из тех, кто рождается раз в сто лет под грохот извергающегося вулкана, а таких семёнов можно прямо сейчас набрать дюжину на Графской пристани, среди грузчиков и безработных матросов. Но не нужна сегодня дюжина, одного Семёна вполне достаточно. Семён — это спина, широкая и надежная, на которую можно навьючить тюки. А Базилевич — это… Это Базилевич!

Когда Базилевич, наконец, справился со шнурками, они двинулись к выходу. В коридоре пахло жареным луком, старой известью и ещё чем-то аптечным, напоминавшим о близком присутствии моря, о гниющих водорослях на дне Карантинной бухты. Шедший последним Антон загасил лампу. Этой лампе никакое отключение электричества не страшно, потому что керосин — это надежно, керосин плевать хотел на все приказы военных комендантов и диктат экономии угля.

Во дворе, где воздух был гуще и слаще от цветущей акации, их ждал Ахмет. Он сидел на козлах повозки с бочкой неподвижно, как изваяние восточного божества, уставшего от людской суеты. Ахмет был золотарем, и его бочка — огромное, черное чрево на колесах — могла беспрепятственно передвигаться по городу, влекомая Карагезой, пожилой степенной лошадью. Лошадь эта не представляла интереса для армии вообще и для кавалерии в частности, о чем Ахмет имел заверенный в городской управе мандат, шуршащий за пазухой его грязного халата, как сухая листва в октябре. Казаки, правда, все мандаты привыкли отправлять ко всем чертям с матерями, но с недавних пор Верховный Главнокомандующий за порядок спрашивал строго, казак ты или не казак, а во-вторых, брать лошадь золотаря никто и не хотел. Брезговали. Будь это раскрасавица Сивка-Бурка с лебединой шеей, может быть, нашлись бы охотники. Но Карагеза раскрасавицей не была. У нее была широкая, задумчивая морда старой прачки, вены, вздувшиеся на ногах, как корни старого платана, и глаза, подернутые пленкой вековечной усталости, свойственной всему живому в этом южном городе, который пережил уже столько осад и смен властей, что и камни мостовой начинали зевать от скуки. Да и какой же ей быть, ассенизаторской лошади? Она пахла не розами, а честным, терпким потом и дегтем, и в этом запахе было больше правды, чем во всех сводках с фронтов.

На коротком шесте рядом с козлами, тускло горел масляный светильник Это была обязательная принадлежность ассенизаторской бочки. Не столько для света, сколько для предупреждения: осторожно, едет золотарь, опасайтесь столкновения! Светильник слегка качался, когда Карагеза переступала с ноги на ногу, отбрасывая на брусчатку длинные, ленивые тени, похожие на скользких рыб, уходящих в пучину.

И они пустились в путь. Золотарь с бочкой, и отряд ассенизаторов. У них тоже, как и у Карагезы, был мандат, но если у лошади он был честным, настоящим, пропахшим казенным сургучом и крымской пылью, то на них мандат выписал сочувствующий большевикам служащий управы, весь седой, выросший на Чернышевском и восхищавшийся народовольцами. На случай, если ночной патруль остановит и захочет проверить, а что это вы, голубчики, делаете на улице ночью? Что, что, качаем говно! Канализация в Севастополе ещё не в каждом доме, далеко не в каждом, горькая, пахучая истина бытия.

На улице было тихо. Даже стук колес о булыжники мостовой будто падал в вату. Горыныч подумал, что тишина эта — обман. В каждом темном окне, за каждой запертой ставней сейчас таилась жизнь, пульсирующая, как перепуганное сердце зверька. Город не спал — он притворялся мертвым, задерживал дыхание, ожидая, пока мимо пройдет ночной кошмар в образе конного разъезда или просто шальной пули, пущенной от скуки в небо. Душная ночь. Темная, облачная и душная, будто не мая конец, а зенит июля, когда камни, нагретые за день, всю ночь отдают тепло в пространство, и воздух становится комковатым, словно сукно старой шинели. Как бы грозе не быть, а впрочем, пусть и гроза. Горыныч поднял лицо к небу, пытаясь угадать там, за тяжелым куполом туч, движение звезд. Погода погодой, а работа работой. Работа же у них была серьезная. Очень важная работа. Они шли на экс — брать Крымский Народный Банк.

Юнгвардейцы, смышленые мальчишки, две недели наблюдали за банком, и преотлично наблюдали. Они торговали семечками на углу, играли в пристенок в виду парадных ступеней, и их мальчишеские зоркие глаза углядели всё: когда происходит завоз наличности, когда и кому эту наличность выдают, во сколько уходит кассир, какого цвета воротничок у помощника управляющего, и главное — что на ночь в банке остается только сторож, старик шестидесяти лет с желтым, как выцветшая газета, лицом и с усами, похожими на двух увядших пауков. Больше того, они узнали, что старик этот не дурак выпить, и берет с собой на дежурство косушку виноградной водки, той самой, что пахнет изюмом и летним солнцем, спрятанным в стекло. Спал он, или что ещё, но возвращался с косушкой уже пустой, и шаг его становился шаркающим и неуверенным, словно он шел по палубе корабля в сильный крен. Куда смотрело банковское начальство, неизвестно — возможно, начальники были заняты распитием чего-то поблагороднее в своих особняках на Екатерининской. Как бы там ни было, косушка виноградной водки облегчала задачу. Она была их невидимым союзником в этой игре теней.

Только они выехали на Екатерининский проспект, как громыхнуло. Ещё не над головой, ещё на горизонте, со стороны моря, и звук был низкий, бархатный, словно «Георгий Победоносец» выстрелил главным калибром где-то в десяти милях от города, и звук выстрела, тяжелый, сначала покатился по волнам, прежде чем ударить в каменные громады домов.

Но это стреляют не корабли — небеса. Гроза надвигалась со стороны Балаклавы, медленно, торжественно, как флот небесной империи. Где-то там, вверху, сверкнула молния, и на долю секунды Горыныч увидел отчетливо горбатую мостовую, неподвижную спину Ахмета, Карагезу, которая подняла голову с пониманием старого существа, знающего, что гром — это всего лишь голос земли, уставшей от молчания. А потом снова все рухнуло во тьму, ещё более густую, чем прежде, и пахнущую электричеством и морской солью. И в этой тьме скрип колес и дыхание лошади казались единственными доказательствами того, что мир все ещё вертится, а они — крошечные фигурки на его ночной стороне — все ещё живы и идут делать свое дело.

Люблю грозу в начале мая, а в середине не люблю,

Раскаты грома так пугают, что я кого-нибудь убью,

вполголоса забормотал Семён, и звук его голоса был слишком громким для шёпота и слишком тихим для жизни.