Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович - Страница 23

Он хотел показать удаль, Семён. Мол, всё ему нипочем: и эта ночь, похожая на пустоту выпотрошенного матросского сундучка, и этот город, где даже воздух пахнет не просто морем, а ржавчиной старых якорей и тленом имперских амбиций, и эта работа, от которой у нормального человека кровь стынет в жилах, превращаясь в вишневый лед. Товарищ Горыныч искоса глянул на силуэт Семёна. Недоучившийся студент. Не любил товарищ Горыныч недоучившихся студентов. Он их не просто не любил — он их не понимал. В его личной вселенной, где все вещи имели четкий вес и четкую цену — фунт хлеба, пуд угля, калибр патрона — эти юноши с вечной лихорадкой в глазах и цитатами из запрещенных книжек на устах были сродни загадочным механизмам, которые заводят ключом, а они играют музыку, непонятно зачем и кому. Но он считал их полезными идиотами. Идиотами — потому что глупо. Нет, в самом деле, царская власть дала тебе возможность стать человеком, вырваться из грязи в инженеры, врачи, в писатели — так какого же рожна ты против неё прёшь? Пролетарий-то понятно, пролетарию терять нечего, кроме своих цепей, а получить он может весь мир, начиная с этой вот бочки золотаря, в которую они скоро сложат груды звонкой наличности. А инженер, врач, писатель — им-то терять много чего есть: уютные кабинеты с бронзовыми чернильницами, гонорары, мягкие руки жен, пахнущие ландышем, и уважение сытых соседей. А что они могут получить? Шиш без масла. Местечко у общего котла, где и так тесно от чужих локтей. Но Партия учит: такими людьми грех не попользоваться. Их порыв, их бессмысленное благородство — это отличное горючее для локомотива истории, пока сам локомотив катит по рельсам, проложенным Горынычами.

В тусклом свете масляного фонаря видны были лишь части зданий, но и этого хватало, чтобы понять, где они находятся. Тьма была до того густой, что, казалось, можно протянуть руку и отщипнуть от нее кусок, как от каравая свежеиспечённого хлеба. Словно в помощь, а может, в насмешку, опять полыхнула молния. Небо треснуло, раскалываясь по шву, как перезревший арбуз, брошенный оземь. Грохот пришел почти сразу, без той ленивой паузы, что была над морем. Тут уж не в десяти милях главный небесный калибр, а над ухом. Гром ударил по каменным плитам так, что Карагеза дернулась и тихо, по-старушечьи всхрапнула.

Молния длилась мгновение, короче, чем вскрик испуганного человека, а картинка отпечаталась надолго, выжженная в глазах белым калением. Горыныч увидел всё в этом неживом, сияющем свете: фасад здания, притворяющегося античным храмом, резкие тени, бегущие по каменным каннелюрам, как струйки расплавленного свинца, и на фронтоне — статую Меркурия. Бог воров и торговцев стоял с хитрой, почти сальной улыбкой, и в поднятой руке его был зажат мешочек. В мешочке, понятно, деньги. Деньги, которые не пахнут. Деньги, которые переживут и эту ночь, и эту грозу, и всех тех, кто сейчас стоит внизу, задрав головы. Банк. Некогда Азовский, а ныне — Крымский Народный. Народный, как же. А если и народный — так народ пришел. Рабочий, трудовой народ. За своими деньгами. С револьверами, отмычками и баулами.

Вошли в банк они скромно, через боковой ход, который даже днем прятался в тени разросшегося платана. Ахмет же и вовсе проехал дальше, в тыл. Звук его повозки, ритмичный скрип и тяжелое дыхание бочки, растворились в новом раскате грома. Замок на двери был простенький, и Базилевич, присев на корточки, только цокал языком: какие пошли времена — ставить на дверь банка трехрублевые замки, которые любой гимназист может отомкнуть кусочком проволоки. Неуважение какое-то. К деньгам. К труду человеческому. К самому понятию тайны. Раньше, до войны, на таких дверях висели амбарные чудища с секретом, которые и динамитом не возьмешь без шума. А теперь — вот это, фитюлька.

Пока Базилевич работал, Семён подсвечивал ему карманным фонариком. DAIMON — немецкая штучка, надежная, как молоток. Светил исправно, выхватывая из мрака ловкие, уже не дрожащие руки Петра и блестящую, смазанную маслом скважину, похожую на глядящий в темноту глаз. Замок открылся почти сразу, издав звук, похожий на предсмертный выдох маленького зверька.

Дверь открылась со скрипом — зловещим, долгим, пугающим настолько, что Антон, шедший сзади, непроизвольно положил ладонь на рукоять нагана. Металл был прохладным, и это успокаивало. Как они в банке только терпят такое? В прежние времена, при старом режиме, управляющий вызвал бы слесаря, и тот капнул бы веретенного масла на петли, и дверь открывалась бы мягко, по-кошачьи, беззвучно. А ныне — терпят. Пренебрегают. Или просто редко пользуются этой дверью. Юнгвардия донесла точно: ходят служащие через парадный ход, а через этот, боковой, только мусор выносят ежевечерне. Ведро, а в ведре окурки, оберточная бумага от бутербродом, и прочая ерунда.

Они прошли внутрь. Сначала крохотный тамбур, где пахло мокрой штукатуркой и старыми половиками, а затем коридор. Коридор был длинным, узким, как кишка, и в нем гуляло эхо грозы. Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула от сквозняка форточка — звук резкий, словно выстрел пробки из бутылки шампанского.

— Стоим, — тихо сказал товарищ Горыныч, и это слово было не просьбой, а приказом.

Он зажег свой фонарь. Не электрическую игрушку с непредсказуемым нравом, а надежный «бычий глаз» — медный, тяжелый, пахнущий керосином. Матрос с британского крейсера подарил.

Глава 10

(продолжение)

Тот матрос, рыжий веснушчатый парень из Ливерпуля, не был социалистом, но был сочувствующим. Взамен попросил какую-нибудь икону, старенькую, которую не жалко. «Фо сувенир, мэйт», — сказал он тогда, сверкая белозубой улыбкой на фоне бронированных бортов дредноута. Горыныч отдал ему образок Георгия Победоносца, потемневший, в медной ризе, и подумал тогда, что английскому моряку святой Георгий, пожалуй, сгодится — всё-таки патрон ихний, английский.

Как только «бычий глаз» осветил пространство, разрезав тьму клином желтого света, Семён отключил свой DAIMON. И правильно сделал. С этими электрическими штучками пока ненадёжно. В их сути есть какое-то нервное, капризное электричество, готовое угаснуть в самый неподходящий момент. Бывает, два часа от батарейки работают, а бывает, на десять минут только хватает, мигнет и умрет, оставив тебя в кромешной тьме с врагами или с пустотой. Потом, в будущем, придумают вечную батарейку, как придумают летающие автомобили и города под стеклянными колпаками. Но мы живем не в «потом». Мы живем в «сейчас». В этом душном, грозовом «сейчас», где каждый шаг может стать последним, и где керосиновая лампа честнее лампочки накаливания.

Они пошли дальше, звук шагов гасил пыльный ворс коридорной дорожки. План начертил Базилевич. Он ещё до войны, в четырнадцатом году, имел виды на Азовский банк. Он готовился тщательно, как художник готовится к главной картине своей жизни: изучал толщину стен, расположение сейфов, привычки прислуги. Да не сложилось тогда — попал на каторгу по другому, совершенно глупому делу с поддельными векселями. Но на каторге он встретил настоящих людей, большевиков, и поставил свой талант медвежатника на службу Революции. И потому Базилевич шел впереди, рядом с ним, с товарищем Горынычем. Не как равный, но как особо ценный инструмент.

Чуть позади, мягко ступая, шел Антон. У каждого в этой ночной симфонии своя роль, своя функция, своя партитура. Антон прежде разъезжал по ярмаркам, от Курска до Одессы, с коронным номером: в подкинутую вверх шапку стрелял из нагана. Успевал сделать семь выстрелов, и семь же раз попасть, разрывая материю в клочья под восторженный рев толпы. Стрелял в свою, ярмарочную, дешевейшую, но зрители, подозревая подвох, подсовывали свои, и сколько шапок перепортили! Теперь другое. Теперь он не по шапкам стреляет. Его револьвер быстр, точен и беспощаден, как сама судьба, заглянувшая в темный коридор. Если из темноты выступит охрана, палец сам нажмет на спуск. Это будет продолжение ярмарочного номера, только без зрителей в тишине.

И замыкал движение Семён. Даром, что из студентов, а силища в нем была медвежья, звериная, унаследованная от дедов-бурлаков. Может перекреститься двухпудовой гирей и не запыхаться, может разогнуть подкову и согнуть рубль. Сейчас он нес на себе семь баулов, сложенных в восьмой. Пустые, они не тяжелые — грубый холст, пахнущий складами и мышами. Но скоро, очень скоро, они наполнятся монетами, и тогда Семён потащит на своем горбу целое состояние, не проронив ни стона. Они все потащат.