Император Пограничья 25 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 17

— Простите, госпожа. Я готова.

— Хорошо, — сказала Ишикава.

И, секунду подумав, добавила:

— Блевать не стыдно. Стыдно ронять зажим во время операции. Зажим вы не уронили. Давайте следующего.

Огима хмыкнул, не отрываясь от работы.

Когда Чой, отработавший четыре процедуры, подошёл к ней и признался, что его резерв ниже десяти процентов, Ишикава забрала у него планшет и отправила спать, настояв на своём.

Следующий «красный» ждал на столе — обморожение третьей степени, обе ступни. Почерневшие пальцы выглядели как обугленное дерево, и Юкико на мгновение подумала о том, какая ирония: обморожение и обугливание на вид так схожи. Положив ладони на мёртвую ткань, она начала работать. На полпути резерв просел ниже сорока процентов, и мир качнулся, и пол поехал куда-то влево. Она оперлась плечом о край стеллажа, заменявшего здесь стену, и замерла так на секунду, может, на полторы. В ушах звенело.

Огима, зашивавший рану за соседним столом, покосился в её сторону.

— Мадам, — сказал он негромко, — если вам станет плохо, упадите, пожалуйста, назад, а не вперёд. Стерилизовать стол мне придётся заново, а спирта осталось на донышке.

— Спасибо за заботу, доктор, — Ишикава выпрямилась. — Я упаду после смены.

Мальчишку-подростка с отёком лёгких принесли из коридора на руках — носилки закончились. Ему было лет тринадцать, не больше. Куртка на нём была осенняя, тонкая, с дырками на рукавах, залатанными чем-то меховым и самодельным, а на ногах размокшие обледенелые ботинки, явно не по сезону.

Приложив ухо к его груди, она прислушалась. Влажные хрипы в обоих лёгких, дыхание поверхностное, частое, кожа горячая, губы синие.

— Госпожа, — Меган сверилась с бумажкой, которую принёс санитар, — он не солдат. Гражданский. Бегал искать еду для семьи.

— При минус тридцати пяти, — задумчиво протянула Ишикава, раскладывая ладони на тощей грудной клетке. — В этой куртке. Доктор Огима, напомните мне, сколько стоит зимняя куртка в магазине Детройта?

Меган следила за свечением и не могла понять, как это возможно: поток в ладонях японки расщеплялся на десятки тонких нитей, каждая из которых работала в отдельном участке лёгких, выталкивая жидкость из альвеол точечно, не повреждая ткань. Любой целитель рангом ниже Архимагистра залил бы лёгкие энергией целиком и надеялся бы на лучшее. Ишикава работала как хирург — только вместо скальпеля у неё были сотни невидимых пальцев.

— Около пятнадцати франков, мадам, —отозвался Жозеф.

— Пятнадцать франков, — ладони её вспыхнули золотистым, и Ишикава направила поток в лёгкие мальчика, выталкивая жидкость. — Дешевле, чем один кристалл Эссенции, который я сейчас трачу на то, чтобы он не захлебнулся собственными лёгкими. Да здравствует рациональное городское снабжение. Меган, полотенце. Он сейчас начнёт кашлять.

Так и произошло. Мальчишка задрожал, выплёвывая мокроту с кровью. Выделения попали Меган на перчатки, фартук и планшет. Девушка вздрогнула, но не отшатнулась. Вытерла планшет рукавом и подала полотенце. Мальчишка схватил Ишикаву за рукав и попытался сесть.

— Тётенька… — прохрипел он. — Я нашёл. Мешок муки. Надо сказать маме…

— Скажешь, — Ишикава уложила его обратно. — Завтра.

Солдата с ментальным срывом привязали к лежанке в дальнем углу. Он кричал и бился, рвал верёвки, колотил затылком по доскам. Физических ран почти не было — ссадины, лопнувшая бровь, пустяки. Однако глаза у него метались из стороны в сторону, и он повторял одно и то же имя, раз за разом, на одной ноте, пока не срывался на визг и не начинал биться снова.

— Он убил Трухляка, — сказал Бертран, подтягивая узел на его запястье. — Бывшего друга. Узнал его лицо. Теперь вот…

Присев рядом, она оценила ситуацию. Менталиста в лазарете не было. Седативного зелья оставалась одна доза — последняя. Можно потратить её здесь или приберечь для следующего такого же. А следующий будет, она это знала.

Можно было уложить его магически индуцированным сном. Крупица резерва — ровно столько, сколько нужно на заживление одного обморожения второй степени. Одна рука или один рассудок.

Придержав ему челюсть, она влила зелье в рот, потом положила ладонь на лоб и отправила в сон. Неглубокий, на четыре-пять часов. Когда он проснётся, станет легче. Или не станет, но по крайней мере он перестанет разбивать себе затылок.

Солдат обмяк. Губы ещё шевелились, повторяя имя друга, но уже беззвучно.

Поднявшись, она почувствовала, что ноги затекли от долгого сидения на корточках. Потирая колено, Юкико перевела взгляд на Меган, которая стояла в трёх шагах и смотрела на спящего солдата. Глаза у неё были красные, лицо осунувшееся, на фартуке кровь, мокрота и спиртовой раствор, но девчонка держалась.

— Меган, — позвала Ишикава.

— Да, госпожа?

— Сколько красных в коридоре?

Девушка сглотнула, сверилась с листком.

— Девять, мадам.

— Тогда хватит стоять столбом.

Где-то в глубине коридора кто-то пел. Тихо, почти неслышно, монотонно, на языке Оджибве. Ишикава не понимала слов, но назначение песни было понятным без перевода: колыбельная или похоронная, или и то и другое, потому что здесь разница между ними стёрлась. Погребальная песня для тех, кого сожгли без прощания. Единственные проводы, возможные в этом месте.

Руки Юкико мыла ледяной водой из ведра, протирая спиртовым раствором вместо мыла. Пальцы были красными от холода, в трещинах, в чужой засохшей крови под ногтями. Закончив, поправила узел волос на затылке отработанным за тысячу повторений движением.

Из коридора крикнул санитар:

— Мадам Ишикава! Ещё семеро!

Она насухо вытерла руки тряпкой и вышла к следующему ряду носилок. Сорок девять часов без сна. Руки всё ещё не дрожали.

Восьмой день начался так же, как закончился седьмой, и шестой, и пятый: грохотом орудийных башенок, хриплыми командами на стенах и тусклым светом прожекторов, рассекающих снежную пелену. Каждые два-три часа, преимущественно ночью, на стены набегала очередная волна: десяток Трухляков с востока, пара Стриг с запада, Жнец прощупывает южный фланг, подбираясь к стене на полтораста метров, замирая под обстрелом и уходя обратно в туман, когда башенки начинают бить прицельно. Ни одна из этих атак не была штурмом. Каждая была укусом: мелким, раздражающим, рассчитанным не на то, чтобы убить, а на то, чтобы не дать отдохнуть.

Стоя на внутренней галерее северного сектора, я наблюдал, как башенки расстреливают очередную ночную волну. Светящиеся росчерки маготехнических снарядов расчертили предрассветное небо, разнося в клочья основную массу Трухляков ещё на подступах. Трое уцелевших доковыляли до недавно созданного геомантами рва перед стеной, и стрелки с галереи положили их короткими очередями. Тела свалились вниз, к остальным. Во рву их скопилось уже несколько десятков, припорошённых снегом. Ни одно не шевелилось. Пока. Вскоре их сверху зальют топливом и сожгут, как делали каждый день, пока густые леса вокруг Бастиона не извергнут из себя новую партию.

Справа от меня часовой, молодой парень с обмотанным шарфом лицом, привалился к парапету и задремал стоя, прижав карабин к груди. Будить не стал — до следующей волны оставалось часа полтора, пусть спит. Его сменщики грелись в деревянном блиндаже, вросшем прямо в кладку стены: живые стволы, переплетённые фитомантией в плотный кокон с бойницами, внутри почти тепло по сравнению с галереей. Оттуда доносилось бормотание и запах разогретой на спиртовке похлёбки.

Цель Хлада читалась без труда. Не прорыв, а расход: боеприпасов, магии, нервов. Каждая атака заставляла защитников бежать к участку под угрозой, каждая отнимала ещё несколько часов сна. Мёртвым не нужен отдых, живым он нужен каждую ночь, и восемь дней непрерывающегося давления порядком расшатали нервы всем защитникам. Драки и ссоры стали нормой. В одной казарме чуть не дошло до поножовщины из-за недосыпа, холода и урезанных пайков. Военная полиция коршунами носилась по городу, пытаясь погасить тлеющие угли.