Незваный, но желанный - Коростышевская Татьяна Георгиевна - Страница 10

Поморщившись от запаха жженого сахара (именно так мне квашнинское чародейсво пахло), я перебила:

– Господин Волков вовсе не заезжий аглицкий стихоплет, а чиновник.

– Что ж, чиновникам и любить нельзя? – Она вперилась в меня взглядом, хмыкнула. – То-то, погляжу, тебя примерный чиновник что болонку дрессирует.

Оберег на моей груди потеплел и завибрировал, директриса отшатнулась в испуге:

– Прости, Гелюшка, дуру старую.

Попрощались мы дружески, поцеловались даже троекратно. Елизавета Афанасьевна пообещала за Гриней присмотреть и посулила нам с ним скорую встречу, так как всенепременно Григорий Ильич оправдаться передо мною способ изыщет.

Я спустилась по главной лестнице, на душе было отчего-то неспокойно. Крестовский обнаружился в углу вестибюля на кожаном диванчике, окруженный приютской ребятней. Митька сидел у него на коленях, сосал конфету и играл чародейской сапфировой серьгой. Встретив мой взгляд, Семен изобразил комичную сокрушенность и весело мне подмигнул.

– Начальник сказывал, ты прощаться пришла. – Подошли ко мне Мишка с Костиком.

– Уезжаю. – Обняла я пацанов по очереди. – Писать буду.

– Рыжий твой тоже обещал, что напишешь. – Мишка всхлипнул. – А Костылю в ноги каких-то стрел пустил.

– Щекотит, – прислушался к себе калека, – и вроде как огнем туда-сюда тилибомкает. Семен Аристархович говорит, у меня каналы силы не туда пошли, от того ходилки усохли, сказал, тренировать их и чародейски, и по-простому.

– Перфектно!

Приближающийся Крестовский дробился в десяток маленьких Семенов сквозь накатившие на меня умильные слезы. Шел он медленно, но не только потому, что приноравливался к шажочками блаженненького малыша, я видела, что каждый шаг дается чародею с трудом.

Подскочив к Семену, я подставила плечи.

– Устал дяденька, – пропел Митька тоненько, поднял ко рту облизанную палочку, дунул и протянул чародею целехонького леденцового петушка. – Накось, поправься.

Крестовский сладость взял, присел на корточки и взял мальчишку за плечи:

– Запомни, Дмитрий, никогда так больше не делай.

– Ты кушай, дяденька. Нешто не понял, без тебя так не сдюжу?

Сироты, окружившие нас со всех сторон, настороженно примолкли, Семен поднял на меня абсолютно несчастные глаза, вздохнул, вернулся к Митьке:

– Сделаем так, малыш, дядя чародей сейчас твои силы запечатает… – он быстро сдернул с мочки серьгу и приложил ее к детскому уху. – Не бойся, это на время.

– Леденчик кушай! – хихикнул пацан, сапфир блеснул от движения.

Крестовский засунул в рот петушка, щеки раздулись по-мышиному, повторил манипуляции со второй серьгой, сплюнул на мрамор пола чистую палочку и щелкнул пальцами. Сапфиры побледнели и растаяли.

Пружинно поднявшись, чародей обратился ко мне:

– Можем идти.

С четверть часа еще я целовалась и тискалась с ребятишками, всплакнула даже, а на улице спросила:

– Митька тебе с леденцом сил передал?

– Редкий дар у ребенка, можно сказать, исключительный. Поэтому… – Семен вдохнул холодную влагу полной грудью. – Неважно. Слушай, Попович, а не закусить ли нам с тобою на дорожку?

– Если платишь ты.

– Совсем поиздержалась?

– На букетах в основном.

– Ладно, веди, показывай, где тут столичных сыскарей покормят вкусно.

Ресторацию я выбрала с расчетом, чтоб пройти мимо «Фотографического храма искусств» господина Ливончика.

– Соломон! – помахала через витрину. – Выйди на минутку.

– Геля! – Ливончик выглянул, скрылся в салоне, вернулся с двумя большими конвертами. – Твой портрет, за который уплачено, и другой такой же жениху, господин Волков просил не раскрашивать.

Крестовский гнуму поклонился и стал рассматривать мой раскрашенный витринный лик, сверяя его с оригиналом. Ни то ни другое ему не нравилось.

Я принялась многословно, по-гнумскому обычаю, прощаться.

– Погоди. – Ливончик схватил меня за шею, заставляя пригнуться. – Как поедешь… – Он бросил быстрый взгляд на Семена. – До Змеевичей ни с кем в разговоры не вступай и, ни боже мой, ни от кого угощений не бери.

– Чего? – протянула я удивленно.

– Я все сказал. – Гнум чмокнул меня в щеку. – Маменьке поклоны и все в таком роде.

И он ушел, звякнув дверными колокольчиками. Крестовский на них задумчиво посмотрел:

– Хороший амулет и полный. Надеюсь, этот сопливый малышонок не менее мои сапфиры зарядит. Попович, рот закрой, я голоден.

Я ничего не понимала, вообще ничего. И тон у шефа был таким показательно противным, и слова немилосердные. Что он, что Гриня – два сапога пара. Нет, бежать, прочь, в столицу, к любезным товарищам, к привычной службе. Стоп, Геля, подумай. Ладно, Волкова ты знаешь мало, но уж Семушку своего изучить успела, даже со скидкой на твою кошачью в него влюбленность. Подлости в нем нет, а вот хитрости изрядно. Не болтай, вопросов не задавай. Так надо.

В ресторации шеф выбрал столик у окна, сделал заказ, всесторонне и основательно обсудив его с официантом, и, ожидая подачи блюд, рассеянно на меня воззрился:

– Евангелина Романовна.

– Семен Аристархович, – ответила я в тон, откладывая горбушку.

– О делах наших скорбных побеседуем?

– С превеликим удовольствием. – Хорохорилась я перфектно, и голос не дрожал и глаза не влажнели. – Приступайте.

Я подозревала, что сейчас мне дадут отставку и вовсе не служебную.

Крестовский отвел взгляд:

– Зла на тебя не держу, ты барышня молоденькая, неопытная, от того ветрена…

Тут халдей принялся накрывать на стол, и чего там у меня дальше с качествами не ладилось, расслышать не удалось. На поверхности супа плавало блестящее пятно жира, меня замутило. Крестовский, продолжая говорить, расправил на коленях салфетку, взял ложку:

– … более молодого соперника… – Он попробовал суп, остался доволен. – … собою приятного, воспитанного и…

Есть не хотелось, я отодвинула тарелку.

– А то, что ты от Григория Ильича нынче уедешь, к лучшему. Ежели чувства ваши крепки, разлука их лишь укрепит. – Крестовский закончил с первым, кивнул подавать горячее. – Это я тебе с ответственностью, подкрепленной опытом, заявляю.

– Какая удача, – пробормотала я, – что смогла я получить совет от пожилого товарища.

Шеф крякнул и насупился, я принялась выписывать на скатерти столовым ножом вензельную «Г»:

– И какое невыразимое счастье, ваше превосходительство, что вы, с вашею мудростью, мое новое положение молниеносно уяснили, и разложили по полочкам. Господин Волков, он… Я только его увидала, поняла, вот оно, настоящее, а что прежде бывало, не более чем увлечения. – Я рисовала сердца и стрелы, крахмальный лен под ножом уже стал лохматиться. – Любовь, страсть, единение душ. Мы с Григорием Ильичом идеальную пару составили.

– Да уж наслышан.

– Потому что от людей не скроешь. – Отложив нож, я жалобно посмотрела на начальство. – Одно печалит, Семен Аристархович. Вы-то теперь как? Только представлю ваше одиночество, сердце щемит.

Крестовский изобразил лицом приличную грусть:

– Да уж как-нибудь.

– Отыщется какая-нибудь разбитная вдовушка, по возрасту вам подходящая, чтоб… – Умильно сложила я руки перед грудью. – Чтоб доживание ваше скрасить?

Одновременно мы с собеседником бросили взгляды на его кольцо.

– Добрая моя, славная девочка, – Крестовский взял меня за руку, наши с ним сапфиры оказались рядышком, мой выигрывал как чистотою, так и по размеру. – Не думай обо мне, следуй за сердцем.

Эх, жаль, расплакаться не получалось, а то бы оросила слезами сомкнутые ладони. Шут балаганный! Дай только возможность, такой скандал закачу, с битием посуды и ором вселенским. Ты только справься, Семка, живым и здоровым ко мне вернись.

Закончив с расставанием, мы приступили к горячему, беседуя о невинных столичных новостях, как то: театральные новинки и предстоящие масленичные гуляния.

Душа моя пела, отставка оказалась вовсе понарошечной, для виду, иначе вины за нее Семен на меня не взвалил бы. Кому именно представление предназначалось, я не знала, но и это меня не тревожило. Шеф взрослый, опытный, в нем я уверена. Мешать не буду.