Незваный, но желанный - Коростышевская Татьяна Георгиевна - Страница 12

Он обо мне?

Прищурившись, я рассмотрела на галстуке мужчины массивную металлическую булавку явно чародейского вида.

– … не уйдет, пусть поезд тронется… убедится, что рыжая в нем уехала… в Змеевичах возьмем на вокзале… да, наши люди…

Ветер за окном раскачивал фонарь, тени метались по лицу говорившего, всего расслышать не удавалось.

По дороге меня снимут с поезда. Крестовский об этом не узнает. Зачем? Кто?

– Ну наконец, – сказал объект подошедшему, которого я опознала.

Герочка, смазливый спутник бандерши Мишкиной на приеме у купца Бобруйского. Он, помнится, мечтал меня в публичный дом пристроить.

Мы встретились взглядами, Герочка раскланялся, я, после паузы, будто припоминая знакомство, ему кивнула.

– Хороша, – сказал молодчик, – и на фотографических карточках даже лучше. Ты уж попроси барина по первости шкурку ей не портить, я сначала портретиков наделаю особых для ценителей, ну ты знаешь… ха-ха-ха… стиль ню по-французски называется. И в приказ комплектик отправим, мы люди не жадные. Что скажешь, Федор?

Мои руки, поправляющие складки вагонных штор замерли. Герочка обращался вовсе не к господину в цилиндре. Ему ответил Степанов:

– Тьфу, нелюди вы, а не люди! Девка-то ни при чем. Отпустили бы ее, чародей вам на блюдечке…

Из застекольной дали донесся до меня пронзительный свист, вагонные начинали закрывать двери, мы отправлялись. Юный жиголо исчез из зоны видимости, Федор помахал, прощаясь.

– Крыса ты Степанов! – помахала я в ответ с широкой улыбкой. – Чародей вам на блюде? Да он вам это блюдо в такие неизведанные глубины засунет, и неприлично даже представить через какие отверстия.

Поезд тронулся, я опустила руки, резко развернувшись ко входу в купе.

– Какая приятная неожиданность, Евангелина Романовна, – провозгласил Герочка с поклоном, одновременно запирая за собою двери. – Мы, оказывается, с вами попутчики. Не имел чести быть вам представленным, корнет…

Его правая рука скользнула в карман, я свои раскинула в стороны, опираясь ладонями о выступы багажных полок, и, выбросив вперед согнутые ноги, ударила корнета в голову. Что-то хрустнуло, предположительно, нос, тело попутчика глухо стукнулось о двери, он стал медленно сползать, повизгивал, прижав к лицу ладони, сквозь пальцы пузырилась кровь, а на подбородок из руки спускалась блестящая зеленая змейка. Знакомая штука – навий артефакт подчинения, так вот каким образом меня с поезда снимать собирались. Змейка обхватывает человеческую конечность, и человек этот будет все делать, что ему владелец второй части амулета, факирской дудочки, велит.

– Будешь дергаться, – проговорила я ласково, наступив ему каблуком на голень всем весом, – мужские причиндалы твои раздавлю, сможешь перфектным фальцетом на помощь звать.

Ответ прозвучал невнятно, кровавыми пузырями.

– Дудку давай!

Глаза Герочки наполнились ужасом, он сызнова булькнул и попытался меня спихнуть, и ему бы это удалось, останься я балансировать на живой ступеньке, но я, поймав ритм его движения, качнулась в сторону, дернув одновременно с багажной полки сундук. Тот упал, я отпрыгнуть успела, корнет взвыл, деревянный бок намертво прихлопнул к полу обе его ноги.

«Экая ты, Попович, живодерка, – подумала я бесчувственно, – на сундук еще сядь для пущего эффекта, чтоб эта гнида все-таки ухитрилась на тебя навий артефакт набросить».

В двери требовательно постучали, вагонный осведомлялся, все ли у пассажиров в порядке.

– Не тревожьтесь, любезный, – хохотнула я, – милые бранятся, только тешатся.

Герочка застонал, я присоединилась с картинною женской страстью:

– О да, милый, еще!

Поезд шел тихо, не набрав полной скорости, удаляющиеся шаги вагонного были отчетливо слышны.

– Дудку! – скомандовала я. – Да не протягивай, дураков нет к тебе наклоняться, к окну брось. Хороший мальчик.

Я подняла дудочку, засунула ее в сумку, последнюю набросив на запястье, достала револьвер, солидно щелкнув затвором.

– Времени нет. Поэтому… – Я с усилием столкнула сундук. – Поднимайся, садись в кресло. Знаю, что больно. Потерпи. Кто тебя послал?

– Не могу, барышня, не могу! – хрипел Гера. – Заклятие на мне, язык откушу прежде…

Он заполз уже боком на сидение, марая атласную обивку кровью и соплями, ожившая змейка жадно тыкалась пастью в эти разводы:

– Только ему не вы нужны, а чародей настоящий…

Не слушая дальше, я сдернула шубу и выскочила из купе. Допрос требовал времени, а его не было абсолютно. Семен там один в окружении крыс, и вскорости его потащат на потеху крысиному королю. Барин! А кто у нас барин? Разумеется, Бобруйский. Или нет?

Вагонного я снесла на бегу, дернула ручку стоп-крана, поезд затормозил, меня тряхнуло, сбило с ног. Приземлившись на охнувшего вагонного, я сказала:

– Темпераментами с попутчиком не сошлись, сойти желаю. Шуба, очки, сумка, револьвер. Благодарствую, сама справлюсь. Дверцу отворите. Ага. Без подножки. Так.

Спрыгнув в еще по-зимнему нарядный сугроб, я успела заметить, что служитель перекрестился, прежде чем сызнова захлопнуть дверь.

Обратно в город я шла вдоль путей, а, когда поезд в Мокошь-град продолжил движение и освободил пути, по добротным тесаным шпалам. Следующая остановка в Змеевичах, несколько часов форы у меня есть.

Погнутые в баталиях очки сидели на переносице криво, но верная «жужа» бесполезным камешком оставалась все еще в моем ухе. Обошлось без потерь. Сундук? Ну и леший с ним, пусть хоть корнет злосчастный в мои подштанники сморкается.

Шпалы мелькали, дыхание выровнялось, я шагала.

А не глупость ли ты сейчас, Попович, творишь? Могла ведь с покалеченным до уездной столицы доехать, артефакта его лишить, на остановке вытолкнуть Герочку из купе, запереться, остановку переждать. И Крестовского без единого верного человека оставить? Ну уж нет, и любовь моя тут ни при чем. Мы с Семеном товарищи по мундиру и по оружию, именно коллегой и другом я к нему возвращаюсь.

Итак, кругом враги, ни слова в простоте сказать невозможно. Крестовский об этом знает, потому игры с задушевными разговорами устраивал. Повод мне озвучить придется фальшивый. Прости, Гриня, придется тебе при мне, страстно влюбленной, роль спящего принца исполнить. Будет тебе месть за ту ночь, на своей шкуре испытаешь, как это, использованным быть.

Остановившись на дорожной развилке, я злодейски расхохоталась. Так-то!

Рельсы с этого места отходили вправо, оттуда под ритмичное поскрипывание приближался ко мне красноватый свет фонаря. Немного обождав, я рассмотрела дрезину и невысокую явно гнумью фигуру седока.

– Ой вей! – Подпрыгнула я, размахивая руками. – До станции подбросите, дяденька?

– Ты что ли племянница Ливончика будешь? – остановился гнум.

Он сказал это не по-берендийски, но я поняла и кивнула:

– Буду.

Гнум Соломона обозвал по-гнумьи не обидно, потеснился на узкой лавочке:

– Садись, домчу в лучшем виде.

И домчал менее чем за четверть часа, и от рубля за услугу отказался. Я не настаивала, мое дело было предложить, так положено. По дороге мы успели дружески поболтать. Результаты беседы я до времени отложила в памяти, любопытное там было, но пока не ко времени. Перрон был уже безлюден, а у главного входа обнаружился беспассажирный извозчик. Перфектно.

Приказные двери, распахнутые настежь, собрали небольшую толпу зевак.

– Бобруйский-то… – Донеслось из толпы. – Ухайдокали упырину, светлая память, ни дна ему не покрышки, земля пухом. Дочка теперь власть возьмет. Не, не дурнушка, пухлая которая, еще дед Калачев на нее миллионы переписал.

Я подпрыгнула, заглядывая поверх голов. Адвокат Хрущ заламывал руки перед конторкой.

– Актерка, сказывают, порешила. Он же актерок себе из столиц пачками выписывал…

– Непотребства еще с ними творил.

– Не без того…

Я подошла к будочке городового, тот, узнав меня, отдал честь.

– Начальство на казенки побежало.

Кивнув в благодарность, я обошла зевак и юркнула в арку. Семен, кажется, собирался уже уходить, но пришлось задержаться. Исполняя страстное представление, я не забывала осматривать публику на предмет чародейских амулетов и эманаций. Плотное колдовское облако стояло над спящим Гриней, в нем, в облаке, не в мужике, просматривалась проекция трости-артефакта, трость, так сказать, во плоти, лежала вдоль тела на постели, навершие ее проворачивалось из стороны в сторону без ритма.