Незваный, но желанный - Коростышевская Татьяна Георгиевна - Страница 7

Воздуха закончить фразу не хватило.

– Понятно, – сказал шеф противным своим тоном, – не буду, впредь не буду, при вас особенно. Тем паче…

Он двинулся к выходу, обогнув меня, будто мебель, даже отступать не пришлось.

– …возможности беседовать с вами мне вскорости не предоставится.

Я семенила следом, оставив дверь пустой камеры приоткрытой. Крестовский продолжал говорить:

– Вечерним поездом, Евангелина Романовна, вы возвращаетесь в столицу нашей империи. Работа ваша в Крыжовене окончена, убийство прежнего пристава раскрыто.

– Минуточку.

– Что? Изволите возражать?

Обычно от гневливых ноток в начальственном голосе мне плохело, но сейчас я их проигнорировала, потянув носом:

– Отчего так пахнет? – Крестовский дернулся, я махнула примирительно рукою. – Нет, шеф, не вами, хотя ванну принять не помешает… И не из покойницкой…

Охотничьей собачонкой побежала я по коридору, задерживаясь у каждой двери.

– А с решением вашим я не спорю нисколько, велели уехать, уеду. Исходя из того, что вам лично пришлось приказ оставить, дела далее здесь не сыскарские предстоят, а вовсе чародейские. – Остановилась у запертой камеры, сдвинула створку обзорного окошка, в нос шибануло так, что глаза заслезились. – Поэтому в дальнейшем моем присутствии необходимости нет.

– Кто здесь заперт? – Прозвучало настолько близко, что я вздрогнула. Семен стоял вплотную, почти касаясь подбородком моего плеча. – У меня еще вчера на квартире нюх отшибло, когда я с этим… исключительно моральным юношей возился.

Я посмотрела в окошко, за ним царила полная темнота, призналась:

– Не знаю.

– Открывай, посмотрим.

– Почему света нет? – Не торопилась я исполнить приказание.

– Магические светильники реагируют на движение.

– А окно? Во всех камерах окошки у потолка.

– Дай ключ.

Согнувшись в три погибели, я прижала связку к животу:

– Сначала служивых кликнем в помощь.

– Ключ. – Сильные мужские руки сомкнулись поверх моих, пальцы Семена скользнули по запястьям.

– Ты потратился давеча, нюх вон даже отшибло.

– Какая неожиданная забота, – горячие ладони оглаживали мою кожу, лаская, – что ж ты ее к жениху не проявляла? Такой… замечательный… ключ.

Подлые приемчики его превосходительство применять изволили, у меня от близости его завсегда слабость, этим он и воспользовался, отобрал связку, отодвинул томную девицу от двери и рявкнул:

– Здесь стоять!

А я бы, например, присела. Прямо на стылый каменный пол.

Открыв камеру, Семен щелкнул пальцами, запуская внутрь летучий огонек. Закрыв ладошками нос и рот (помогало мало), я вытянула шею.

– Так-так… – Крестовский шагнул за огоньком, под его подошвами скрипнули стеклянные осколки, от движения под потолком зажегся светильник в железной оплетке. – Что за каторжане здесь у нас?

Взгляд мой сперва выхватил лоскут грязной мешковины, занавесивший окно, коричнево-желтые разводы на полу, драный сапог по центру, миски с подсохшей кашей числом три, жестяную кружку. Арестантов оказалось двое. Мужики лежали на нарах у стены и признаков жизни не подавали.

– Покойники? – испугалась я.

Шеф скользнул рукою под бороду ближайшего:

– Пока нет. – Он брезгливо отер ладонь о колено.

– А другой?

Но тот уже, постанывая, пытался сесть, тараща налитые кровью глаза, прохрипел:

– Води-и-ицы…

– Антип? – я переступила порог, чтоб удостовериться. – Антип Рачков? Извозчик?

– Пи-ит-ить… дайте пить, барышня…

– Это те самые разбойники, что навьим амулетом меня пленить пытались. – Сказала я шефу быстро, а мужику: – Потерпи, болезный, сейчас принесу.

Не дожидаясь дозволения, побежала я наверх. Старунов, уже закончивший с посетителями, вытянулся во фрунт.

– Что ж ты, Иван… – Стеклянный графин на конторке оказался полон, я его схватила. – Живодеры вы уездные! Как же так с живыми людьми возможно?

Он таращился.

– Рот закрой! – велела я. – Ведро возьми, да чтоб вода была чистая, в камеру неси.

– Ваш бродь…

– Исполнять!

Я побежала обратно. Крестовский чародеил, пальцы его порхали в воздухе, будто пощипывали невидимые струны, вонь разбавилась привычным мятным запахом.

– Быстро обернулась, – похвалил он весело, – я пока увечного пользую, ты целым займись.

Увечного? Отдав графин Антипу, я присмотрелась к его подельнику. Ноздря. Точно, такое его прозвище. Каторжанина из себя изображает беглого, от того что нос перекорежен.

– Ах! – Раздалось от двери, и Старунов упустил на пол ведро, стал мелко креститься, заголосил. – Это что же деется, люди добрые?

От моего шиканья смешался, подхватил ручку ведра (расплескалось там немного), бочком подошел, присел подле на нары Рачкова, зашептал тихонько:

– Не знали мы, не ведали, пристав велел сюда не заходить, лично…

– Еще! – взревел Антип.

– Тише! – придвинула я ведро. – Не мешай.

Разбойник захлюпал, как лошадь на водопое.

– Бумаги-то я уже когда оформил, чтоб этих, значит, по этапу отправлять. Душегубы, трупов на них с десяток, девять точно. – Иван дрожал и жался ко мне, будто ища защиты. – А пристав велел обождать с недельку, а я… а он…

– Обождать… – фыркнул разбойник. – Пристав!

– Старунов, – опустил шеф руки и повернулся к нам. – Возьми троих конвойных, увечного в больницу транспортировать надобно.

– Так точно.

Иван убежал, я едва успела подскочить к Семену, чтоб подставить плечо. Тот тяжело оперся:

– Зорин бы здесь не в пример лучше пригодился.

«Конечно лучше, – думала я возмущенно, – потому что его сила на лечение заточена, а ты, не успев поправиться, сызнова тратишься, себя не бережешь».

– Вечно ты, Попович, в неприятности встреваешь.

«Я еще и виновата?»

– И дружбу водишь со всяким отребьем.

«Вот дала бы ироду подзатыльник, да, боюсь, не допрыгну».

– Волков! Такой чудесный сыскарь! Эталон добродетели!

Нас попросили подвинуться, в камере стало многолюдно, служивые перекладывали увечного на носилки. Семен прислонился к стене, меня не отпустив, сказал печально.

– Ногу ему отнимать придется, разбойнику этому. Не успей я гангрену купировать, закопали бы с двумя конечностями.

– Что вообще происходит? – пискнула я из-под начальственной подмышки. – Поясни.

– Ты до сих пор не поняла? И этот… – Крестовский мотнул головой на Рачкова. – До твоего возвращения довольно красноречив был. Твой… Волков драгоценный на этих мужиках навий артефакт испытывал.

– Чего?

Ноздрю унесли, Старунов замыкал процессию, размахивая пустым графином, в камере остались только мы с Антипом.

– Чего? – передразнил он меня, вращая глазами. – Того! Сказал, людишки вы пропащие, клейма ставить негде, хоть польза от вас какая будет, дудочку из кармана вынул, пузырек еще с лоскутками… А уж дерется как! Пристав! Как же. Так тростью своею так меня отходил, до теперь кровью харкаю!

– Григорий Ильич? – переспросила я жалко.

– В другую камеру меня отведи, в чистую, – попросил шеф.

– Погоди! Господин Волков…

– На Ноздрю паразита подсадил… – Твердым нажатием на плечо меня направили к двери. – Этого запри пока, ключ в кармане… Паразит вызрел, покинул тело носителя, изрядно его повредив…

Семен подождал, пока я возилась с замками, и опять определил к себе под мышку.

– Я ведь не подозревала даже, ведь… Как так с живыми людьми?

– А он их за людей не считает, – объяснил Крестовский. – А дела свои – воздаянием благородным. Око за око, зуб за зуб. Но умен черт, не отнимешь, сообразил, как целый артефакт в человеческой плоти себе вырастить.

– Это не он, а мадам Фараония, чародейка, я рассказывала.

– Собираешься мое высокое мнение о талантах жениха порушить?

Ядовитостью сарказма этой фразы можно было травить клопов целого квартала.

– Уверена, – сказала я строго, – что Григорий Ильич предоставит нам объяснения сразу по пробуждении.

– Мне. Тебе он покаянное письмо напишет.