Незваный, но желанный - Коростышевская Татьяна Георгиевна - Страница 8

– Не суть!

– Попович, это на тебя не похоже. Ты чудовищное беззаконие оправдываешь? Может, тебе такое заступничество благородного заграничного джентльмена льстит?

– Думайте как вам угодно! Только прежде чем обвинять, обе стороны выслушать надобно.

В белоснежные ангельские крылышки господина Волкова верилось мне с трудом, вовсе не верилось. В Грининой это манере, в которой справедливость выше закона может быть поставлена. Но Крестовский столь откровенно надо мною потешался, что согласиться с ним я не могла.

– Ваше превосходительство! – Настиг нас Давилов и подхватил шефа под другую руку. – Позвольте помочь.

Мы втащили Крестовского в камеру, где он провел ночь, устроили на нары. Хозяйственный регистратор подложил под рыжую голову подушечку-думку, прихваченную из присутствия. Растянувшись во весь рост, Семен Аристархович принялся командовать:

– У Рачкова прибрать, накормить, подготовить документы и отправить ближайшим этапом. При другом приставить охрану, после операции направить в уездную тюрьму города Змеевичи, а точнее – в тюремный при ней госпиталь.

«Кто-то, кажется, неплохо к командированию готовился, – подумала я, – местные службы перфектно изучил. И указания разумны. Калек на каторгу не отправляют, так что Ноздря может еще Волкову благодарен будет».

– Дальше, – Крестовский огляделся, – сюда ванну доставить чистую, стул, вешалку, постельное белье, грех вашими ресурсами разбрасываться, в отеле селиться.

Удивление Давилова ничем не выражалось, он почтительно шевелил губами, повторяя про себя приказы.

– Попович! – Синие глаза остановились на мне. – Немедленно отправляетесь на станцию и приобретаете себе билет первого класса до Мокошь-града. Первого, Евангелина Романовна, а не того, который подскажет вам гнумья прижимистость.

– Так точно! – Отвечая довольно браво, я мысленно вздыхала, прикидывая оставшуюся наличность.

– Билет мне покажете.

– Ладно, то есть, так точно.

– А на обратном пути… Нет, погодите, еще багаж собрать надобно, а у меня ни малейшего желания хозяйке вашей представляться нет. Сделаем так. Возьмите извозчика, в кассы, на квартиру, после, уже с сундуком, в приказ. По дороге, будьте любезны, остановитесь подле цветочной лавки, букет захватите. Исполнять.

Потоптавшись на месте, я уточнила:

– Какого вида букет желаете? Для дамы, либо…

– Траурного! – Отмахнулось начальство. – Проследите только, чтоб цветы были живыми, а не штучными. Все. Оба ступайте. Давилов, меня не тревожить ни по какой надобности, пока Евангелина Романовна не явится пред вами с билетом в одной руке и букетом в другой.

Простившись по уставу, мы с регистратором вышли из камеры.

– Охохонюшки, – бормотал Евсей Харитонович в коридоре, – положеньице, хорошо, догадался подушечку прихватить, Ивашка сказывал, колдует его превосходительство, себя не жалея, вот вот сомлеет… А жентельмен наш заграничный… охохонюшки…душегубам, конечно, поделом, но…

Старунов вышел нам навстречу, Давилов передал приказы начальства.

– Федор увечного в больницу повез, – сказал мне Иван, – придется обождать.

Прикинув, что ожидание обернется возбужденной беседой на понятную тему, а одиночество лучший клей для починки как разбитых сердец, так и суфражистских идей, я решила:

– Пешочком справлюсь. А Федора, как появится, на Архиерейскую отправьте, пусть оттуда меня заберет.

На улице окутала меня холодная слякоть, и на душе было слякотно, но вовсе не от погоды. Волков злодей. Это мы как-нибудь переживем. Выскажу все ему в лицо. Немало в Берендии мерзавцев, скажу, даже и чрезмерно еще и из Британий заграничных выписывать. И пусть кольцо свое поганое снимет. Стоп. Как? Когда? По переписке? Ходить тебе теперь, Попович, пожизненно окольцованной. Ну и пусть! Замуж я и без того не собираюсь, тем более, когда Семен с другою себя решил связать. Поэтому без разницы, есть на мне кольцо, нет, и чье оно вообще. Напоминание мне даже будет, чтоб доверять незнакомцам впредь не смела.

В кассе служащий развел руками:

– Ни единого билетика барышня, не то что первого класса, даже сидячие все в темные вагоны раскупили. Последний день ярмарки, отбывают наши гости.

– Письменно это изложите, – сказала я, повеселев, – начальству предоставлю.

«Вот, Крестовский, выкуси, не получилось от меня избавиться! Терпи!»

Другой вокзальный работник наклонился к коллеге, у него в петличке торчала зеленая бутоньерка, зашептал что-то, шевеля руками за конторкой. Я вытянула шею. На столешнице лежал мой фотографический портрет авторства дяди Ливончика. Ох уж эта слава.

Мне улыбнулись, одарили комплиментами, попросили расписаться на карточке, и в момент, когда я заканчивала завиток над финальной «ч», на конторке будто по волшебству появился белоснежный картонный прямоугольник. В империи нашей градация для железнодорожных билетов по цветам установлена. Для третьего класса – зеленые, второй – розовые, ну а первый, соответственно.

Подавив разочарованный вздох, я лучезарно улыбнулась, поблагодарила, рассчиталась, попрощалась и пошла прочь.

Это судьба, Геля. Отпусти.

Губешкина, когда услышала от меня новости, расплакалась.

– Полноте, – обняла я старуху, – все равно мне скоро уезжать было.

– Так карты…

«Врут, – подумала я, – и покойников не прибавилось, и прочее не сходится. Повешенный до следующего полудня? Так я назавтра уже далеко буду. Ревность Крестовского? Нет ее, одно глумление высокомерное».

Кое-как утешив хозяйку, я собрала сундук, переоделась в дорожное шерстяное платье.

Единственное досадно, что не успела Чикова допросить и Мишкину повторно. Как они все-таки Блохина на встречу у проклятой усадьбы выманили? Чем? Нужно Семену Аристарховичу напомнить, чтоб уточнил и мне после пересказал. Пока лишь могу предположить, что дело возлюбленной пристава касалось, Нюты Блохиной. Наверняка один из листочков, которые неклюд углядел, был ее посланием. Девицу как раз на воды везли, она, наверное, попрощаться хотела.

Что еще? Ах, не забыть бы начальству клозетную головоломку передать. Ожидая Степанова, я разложила на столе в гостиной добычу. Ручка стеклянная, цепочка, кисет, листок бумаги. Нет, не знаю, как сложить. Может, это какие-то символические знаки? Ну, к примеру, это металл, это ветер, а кисет… Глупости. Вода в бачке была. Пододвинув к себе наполовину полный стакан, я бросила в него ручку. И? Сквозь стаканное стекло на меня посмотрел… круглый… глаз!

Вскрикнув от удивления и испуга, я вытащила диковинку пальцами, побросала все со стола в сумочку, быстро оделась, расцеловала прибежавшую на шум Губешкину, велела Дуняше велеть Федору мой сундук в присутствие доставить, ее тоже чмокнула в щеку и понеслась к шефу, теряя калоши.

– Семен! – ворвалась я в камеру. – Что покажу!

– А постучаться?

Крестовский только закончил принимать ванну, о чем свидетельствовала наполненная водой со льдом вперемешку оная, влажные его кудри и полотенце в руках. Мда, несколькими минутами раньше не только бы показала, но и посмотрела.

За мое недолгое отсутствие камеру успели меблировать, она теперь походила на сорочье гнездо, очень уж разномастно обставили, чем под руку подвернулось.

Ни слова не говоря, я вытряхнула на постель содержимое сумочки, схватила из развала стеклянную ручку, зачерпнула стаканом из ванны, плюхнула и протянула шефу:

– Это что?

Глаз моргнул, я развернула стакан другим боком.

– Отдышись и успокойся, – сказал Семен, помахивая полотенцем. – Око это всесмотрящее, не более чем потешный фокус. Да поставь, не мельтеши.

– Фокус? – разочарование мое было безмерным. – Там еще в комплекте… Вот.

Подле стакана я положила цепочку, кисет и листок.

– Помнишь, я говорила, где именно в квартире это спрятано было?

Шеф прищурился, хмыкнул:

– Обыкновенный хлам. Бумага в кисете? Из подобной, помнится, ординарец мой чудовищные «козьи ноги» скручивал. Цепочку я тоже объяснить могу простейшим же образом, но мне, извини, лень.