Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 4

— Бред, — Тарасов сказал это негромко. Он забрал у Зиновьевой распечатки, пролистал, сощурился, перечитал последнюю страницу и отдал обратно. — Чудес не бывает, Саша. Если кровь расслаивается на мазут, то печёночные пробы должны орать сиреной. АСТ, АЛТ, билирубин — хоть что-нибудь должно выбиваться.

— Должно, — согласилась Зиновьева. Голос был ровный. Она выглядела как человек, у которого земля ушла из-под ног и он ещё не решил, в какую сторону падать. — Должно. Но не орёт.

Шипа сидела на подоконнике внутри палаты, за стеклом. Семён видел её силуэт — вытянутая в струну кошачья фигурка, прижатые уши, горящие зелёные глаза. Она не двигалась, и от этой неподвижности духа-хранителя ему было не по себе.

— Знаете, что мне это напоминает? — подал голос Коровин.

Все повернулись к нему. Старый фельдшер стоял, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным и задумчивым, и в этот момент Семён подумал, что Захар Петрович, вероятно, единственный человек в этом коридоре, кого ситуация не выбила из равновесия.

Не потому что ему было всё равно, а потому что за столько лет в медицине он видел достаточно необъяснимого, чтобы не тратить энергию на панику.

— Мне это напоминает мотор, — продолжил Коровин, и его голос был негромким, размеренным, как у деревенского механика, который объясняет городскому автолюбителю, почему машина не заводится. — Если машина сломана, а масло чистое — значит, в бак залили не то топливо. Мы смотрим масло. Мы меняем фильтры. А проблема в баке.

Тарасов нахмурился. Зиновьева подняла голову.

— Мы лечим следствие, — сказал Коровин просто. — Бьём по хвостам. Температура, давление, сатурация — это всё хвосты. Нам нужна причина. А причина — не в крови и не в печени.

— Анамнез, — Зиновьева произнесла это слово так, будто выдернула его из-под завала других мыслей. Семён увидел, как её глаза за стёклами очков сменили выражение — растерянность уступила место чему-то жёсткому, сфокусированному, и он узнал этот взгляд. Так выглядела Зиновьева, когда переключалась из режима «я не знаю» в режим «я найду». — Анамнез. До секунд. Что она ела, что пила, с кем встречалась, какие артефакты трогала, какие места посещала. Вся хронология последних сорока восьми часов, по минутам.

— Из девушки мы сейчас ничего не вытянем, — Тарасов кивнул в сторону палаты, где Елизавета лежала без сознания.

— Из девушки — нет. Из Штальберга — да. — Зиновьева сняла очки, протёрла их полой халата и надела обратно. Это означало, что мозг снова заработал в штатном режиме. — Идём. Трясти барона.

Штальберг сидел там же, где они его оставили.

Он не повернул голову, когда они подошли. Продолжал смотреть сквозь стекло на Елизавету, и его губы беззвучно шевелились, словно он разговаривал с ней, или молился, или повторял одно и то же слово снова и снова.

Семён остановился чуть поодаль. Ему было неловко. Это чувство накрыло его ещё в палате и не отпускало. Он лекарь, он должен быть собран и профессионален. Но одно дело — профессионально относиться к болезни, и совсем другое к человеку, который на твоих глазах распадается, как карточный домик, от страха потерять кого-то.

— Барон, — Зиновьева встала перед ним и заговорила тем ровным, деловым тоном, который Семён уже научился распознавать как её рабочий инструмент. Не сочувствие и не жёсткость, а нечто среднее: голос, который говорит «мне нужна ваша помощь» и одновременно «у нас нет времени на эмоции». — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Штальберг медленно перевёл на неё взгляд. Глаза у него были красные и мокрые, и в них стояло то выражение загнанного животного, которое Семён видел только в реанимациях, только у родственников, только в самые тяжёлые ночные часы.

— Вы нашли?.. — хрипло спросил он.

— Мы ищем. Но нам нужна информация. Анализы крови чистые, мы не видим причину в стандартных маркерах, а значит, причина — внешняя. Расскажите мне всё про последние двое суток. Хронологически. Начните с позавчерашнего утра.

Штальберг провёл ладонью по лицу, сверху вниз, с силой, словно пытался стереть с него что-то. Вдохнул. Заговорил.

Сбивчиво, рвано, перескакивая с одного на другое. Позавчера Елизавета была у него на ужине. Ужинали дома, у него, в поместье, вдвоём. Она ела рыбу, стерлядь, повар готовил.

Пила белое вино, полбокала, она вообще почти не пьёт. Вчера утром они вместе ездили в Владимир, по магазинам, потом в антикварную лавку на Московской, Лиза хотела посмотреть фарфор.

Днём она вернулась к себе, они созвонились вечером. Сегодня приехала в Центр, на плановый осмотр — у неё был записан приём у Тарасова, профилактический, раз в полгода… хотела посмотреть наш новый центр. О нем ведь теперь ходят легенды.

— Подождите, — перебил Тарасов. — Профилактический приём у меня? Я не помню такой записи.

— Она записалась через моего секретаря вчера вечером, — Штальберг посмотрел на него, и в его голосе прозвучало раздражение — не на Тарасова, а на саму идею, что кто-то может подвергать сомнению слова Елизаветы. — Я не контролирую её расписание.

— Хорошо. Продолжайте. Она приехала в Центр и…?

— Пришла ко мне в кабинет. Мы пили чай. Просто чай. — Штальберг замолчал, и его лицо исказилось, как от физической боли. — Она сидела на диване и рассказывала о выставке в Нижнем, она планировала поехать на следующей неделе… улыбалась… а потом уронила чашку. Просто уронила, как будто рука перестала слушаться, и я увидел… увидел, как по её запястью ползёт эта чёрная…

Голос его сорвался. Он замолчал и опустил голову. Плечи дрогнули.

Семён стоял рядом и чувствовал, как его собственное горло сжимается. Он не знал Елизавету. Он увидел её впервые в жизни час назад. Но боль Штальберга была настолько обнажённой, настолько беззащитной, что она передавалась через воздух, как инфекция.

— Барон, — Зиновьева присела перед ним на корточки, и этот жест удивил Семёна. Он не ожидал от неё такого, от строгой, резкой Зиновьевой, которая обычно разговаривала с пациентами стоя, через очки, сверху вниз. — Я понимаю, что вам тяжело. Но у нас очень мало времени. Каждый час, который мы теряем, ухудшает прогноз. Мне нужно знать: какие артефакты Елизавета носит? Кольца, подвески, обереги? Что-нибудь новое в последнее время?

Штальберг поднял голову. Что-то в его глазах изменилось — не выражение, а глубина, словно он отодвинул одну завесу боли и обнаружил за ней другую, ещё более тёмную.

— Лиза… — голос его упал до шёпота, и Семён невольно шагнул ближе, чтобы расслышать. — Лиза мне особенно дорога. Вы не понимаете. Она — мой свет. Единственный свет в моей жизни, который… — он запнулся, и по его лицу прошла судорога, странная, болезненная, как у человека, который хочет сказать что-то важное, но знает, что этого говорить нельзя. — Если с ней что-то случится, я… Я не знаю что я сделаю… Я всё здесь сровняю с землёй, камня на камне не оставлю, но спасите её. Слышите? Спасите.

Это не была угроза. Семён понял это сразу, и по лицам Тарасова и Коровина видел, что они тоже поняли. Это была мольба, завёрнутая в обёртку угрозы, потому что Штальберг не умел просить иначе, потому что вся его жизнь была устроена так, что за деньги покупалось всё, а то, что не покупалось — принималось силой.

И сейчас, столкнувшись с чем-то, что невозможно ни купить, ни отнять, он срывался на единственный язык, который знал.

«Мой свет». Семён мысленно повторил эти слова и почувствовал, как что-то холодное шевельнулось у него в груди. Так не говорят о племянницах. Так не говорят о подругах дочери или о дальних родственницах.

Больше похоже на слова мужчины о женщине, и мужчина этот даже не пытался это скрыть, и Семён вдруг осознал, что Тарасов и Коровин были правы там, в коридоре, когда гадали, кто она ему: «дама сердца».

Он покосился на Тарасова. Тот стоял со скрещенными на груди руками, и выражение его лица было непроницаемым, но Семён заметил, как дёрнулась мышца у него на челюсти. Тарасов тоже услышал и тоже понял.