Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 5

Зиновьева открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но не успела.

Двери отделения распахнулись, с грохотом и бесцеремонным напором, с каким врываются в больницу люди, убеждённые, что правила существуют для кого-то другого.

В коридор влетел молодой мужчина. Высокий, худощавый, с лицом, перекошенным от ярости и страха. На нём была расстёгнутая кожаная куртка поверх дорогого свитера, и он тяжело дышал, словно бежал от самой парковки.

— Где она⁈ — голос его сорвался на фальцет, и эхо метнулось по коридору, ударилось о стеклянные перегородки и вернулось обратно. — Что вы с ней сделали⁈ Где моя невеста⁈

Семён увидел, как Штальберг вздрогнул. Резко, всем телом, как от удара электрическим током. Он повернулся на стуле и посмотрел на вошедшего, и в его взгляде Семён прочитал целую гамму чувств. От ужаса до ненависти, от вины до отчаяния, и всё это промелькнуло за долю секунды, прежде чем барон овладел лицом и надел маску холодного самообладания, которая, очевидно, служила ему верой и правдой последние лет сорок.

— Альберт, — произнёс Штальберг, и голос его мгновенно переменился. Секунду назад он был раздавленным, дрожащим, говорящим шёпотом о своём «свете». Сейчас это снова был барон: ледяной, жёсткий, контролирующий. — Успокойся. Возьми себя в руки.

Молодой человек — Альберт фон Штальберг, Семён понял это раньше, чем успел подумать — не слушал. Он шёл по коридору, тяжело, размашисто, как человек, готовый крушить всё на своём пути, и взгляд его метался от стеклянной перегородки палаты, за которой лежала Елизавета, к врачам, стоящим у стены.

— Кто здесь главный⁈ — он остановился перед Зиновьевой, нависая над ней, и Семён машинально шагнул ближе, на случай если потребуется вмешаться. — Мне позвонили из регистратуры, сказали, что Лиза поступила в реанимацию. В реанимацию! Она утром была здоровой, мы разговаривали по телефону в девять часов! Что случилось⁈ Что вы с ней сделали⁈

Зиновьева выпрямилась. Она была на голову ниже Альберта, но смотрела на него снизу вверх с таким спокойствием, что казалась выше.

— Мы ничего с ней не сделали, — сказала она. — Елизавета потеряла сознание во время визита в Центр. Мы стабилизировали её состояние и проводим диагностику. А теперь, пожалуйста, понизьте голос. Вы в медицинском учреждении.

— Плевать мне на ваше учреждение! — Альберт развернулся к палате и шагнул к двери, но Тарасов перехватил его. Молча, крепко, за локоть. Альберт дёрнулся, как пойманное животное.

— В палату нельзя, — сказал Тарасов, и в его голосе было достаточно стали, чтобы молодой человек на секунду опешил. — Состояние тяжёлое, стерильный режим. Отпустите дверь и сядьте.

Альберт стоял, тяжело дыша, и его глаза были мокрыми, и нижняя губа дрожала, и весь его гнев был только коркой, под которой пульсировал голый, детский страх. Семён видел это.

Альберт обернулся и увидел отца.

Штальберг по-прежнему сидел на пластиковом стуле. Он не встал навстречу сыну, не обнял его, не попытался успокоить. Он сидел и смотрел на Альберта, и между ними, в эти три-четыре метра больничного коридора, пролегло что-то невидимое и тяжёлое, что-то, от чего воздух стал гуще.

— Отец? — Альберт произнёс это с запинкой, словно споткнувшись. — Ты… ты уже здесь?

— Конечно, здесь. Это мой центр! Я был рядом, когда ей стало плохо, — ответил Штальберг.

Тон был ровный, нейтральный, безукоризненно вежливый. Но Семён, стоя в трёх шагах от них обоих, увидел то, чего не должен был видеть. Увидел, как Альберт посмотрел на отца, сопоставил факты и приходил к выводу, которого боялся давно. В глазах молодого Штальберга ярость сменилась подозрением.

«Был рядом». «Мой свет». Отец, который примчался раньше жениха. Отец, который сидит у постели невесты сына с мокрыми глазами и трясущимися руками и называет её своим светом.

— Рядом, — повторил Альберт. Одно слово, произнесённое так, что Семён почувствовал, как по коридору прошёл холод, хотя все окна были закрыты. — Конечно. Ты всегда рядом.

Штальберг не ответил. Только челюсть напряглась, и на виске проступила вена, и его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

Зиновьева медленно перевела взгляд с барона на Альберта. Потом обратно.

Тарасов стоял неподвижно, и лицо его окаменело. Коровин тихо вздохнул и покачал головой — едва заметно, почти про себя, но Семён поймал этот жест и понял его: «Ну вот, приехали».

Все поняли, что ситуация предельно щекотливая.

Лондон

Артур набрал сугаммадекс в шприц. Руки у него дрожали так, что игла два раза соскочила с горлышка ампулы, прежде чем он попал. Я не стал его подгонять — парню и без того хватало. Он ввёл препарат в порт капельницы и отступил на шаг, машинально вытирая пальцы о робу.

Сугаммадекс — штука быстрая.

Две-три минуты, и рокуроний, блокирующий нервно-мышечную передачу, оказывается связан молекулами циклодекстрина и выведен из игры. Мышцы получают сигнал: можно работать.

Проблема в том, что «можно работать» мозг и тело понимают по-разному. Мозг ещё в тумане от наркоза, а диафрагма уже рвётся дышать сама, а в трахее стоит трубка, и аппарат ИВЛ качает воздух в своём ритме.

Получается конфликт: пациент пытается вдохнуть, аппарат пытается выдохнуть, и человеку кажется, что он задыхается. Паника. Борьба. Рвотный рефлекс.

Первый признак — дёрнулись пальцы. Правая рука лорда Кромвеля лежала поверх одеяла, и я увидел, как средний и указательный пальцы шевельнулись. Слабо, судорожно, как лапки жука, перевёрнутого на спину.

— Лена, держи его руки! — скомандовал я.

Ордынская среагировала мгновенно.

Навалилась на плечи старика обеими руками, прижимая к матрасу. Биокинез вспыхнул на кончиках её пальцев тусклым фиолетовым свечением — она придерживала не только физически, но и энергетически, блокируя крупные мышцы плеч и предплечий.

Правильно. Если старик дёрнется и вырвет трубку сам — будет аспирация, ларингоспазм и, вполне вероятно, остановка дыхания.

Кромвель открыл глаза.

Я видел тысячи пробуждений, в операционных двух миров, и каждый раз это выглядело одинаково и каждый раз по-разному.

Глаза открываются, зрачки расширены, и в первую секунду в них нет ничего — просто биологическая реакция, как у рыбы, выброшенной на берег.

А потом приходит сознание, и вместе с ним ужас. Потому что первое, что осознаёт проснувшийся человек: он не может дышать. В горле торчит что-то твёрдое, чужеродное, и лёгкие наполняются воздухом не тогда, когда он хочет, а тогда, когда решает машина.

Кромвель забился. Грудь его ходила ходуном, рёбра поднимались и опадали невпопад с аппаратом, и по мониторам тут же поползли нехорошие цифры — сатурация девяносто один, давление скакнуло до ста семидесяти.

Руки его дёрнулись вверх, к лицу, к трубке — древний, неубиваемый рефлекс, вшитый в мозг глубже любого воспитания: убрать то, что мешает дышать.

Ордынская держала.

Плечи старика прижаты к матрасу, биокинез гасил мышечные импульсы, но лорд оказался крепче, чем можно было ожидать от иссохшего тела. Видимо, Искра, даже выгорая, придавала ему силы, или адреналин, который в таких количествах заставляет бабушек переворачивать автомобили.

— Не выпускай! — крикнул я Ордынской и перехватил запястья Кромвеля. Тонкие, жёсткие, как верёвки просто кожа на кости, и под кожей жилы, натянутые до предела. Он рвался вверх, хрипя, и глаза его были бешеные, белые по краям, с точками лопнувших капилляров.

Я наклонился к его лицу, поймал этот безумный, невидящий взгляд и заговорил. Громко, чётко, врезая каждое слово в его панику как клин в дерево:

— Не сметь! Слышите меня? Не трогайте трубку! Кашляйте! Кашляйте, милорд!

Его глаза дрогнули, фокус сместился — он меня увидел. Узнал ли… другой вопрос, но голос он услышал, и команда прошла, потому что кашлевой рефлекс он тоже древний, он живёт глубже страха.

Я отпустил его левое запястье, сдул манжету на интубационной трубке одним нажатием на клапан и выдернул трубку. Одно движение, быстрое, уверенное, как вытаскивают дренаж: тянешь ровно, без рывков, но и без промедления.