Строптивая для Миллиардера (СИ) - Даргевич Екатерина - Страница 31

Широкая, совершенно счастливая улыбка расплылась по лицу Валерия Сергеевича. Он наклонился ближе и очень бережно накрыл мою ледяную ладонь своей теплой, надежной рукой.

"Спит твой Карпов. Точнее, едет сюда на заднем сиденье машины, потому что я категорически запретил ему садиться за руль в таком неадекватном состоянии," — радостно сообщил он, и от этих немыслимых слов у меня по щекам покатились горячие, неудержимые слезы невероятного облегчения. — "Мы размазали их по стенке, Оля. Все обвинения официально сняты, дело закрыто за отсутствием состава преступления, а Витя полностью оправдан."

Я замерла, боясь поверить в это внезапное чудо. Как такое вообще возможно, если еще утром вооруженные силовики выносили из нашего офиса главные серверы со сфабрикованными доказательствами, а Горелов праздновал победу прямо в коридоре?

"Он гений, Оля, просто абсолютно сумасшедший, просчитывающий всё на десять шагов вперед гений," — с искренним, безграничным восхищением продолжил Валера, предвосхищая мои немые вопросы. — "Понимаешь, когда Илона и Горелов начали стягивать свое кольцо, Витя прекрасно понял, что они попытаются внедрить фальшивые базы данных в нашу внутреннюю систему. И он сам, без малейшей помощи извне, расставил для них идеальную цифровую западню."

Я слушала его, затаив дыхание, поражаясь тому, насколько блестяще и холодно работал ум моего любимого мужчины в моменты смертельной опасности.

"Те самые серверы, которые силовики с таким триумфом изымали в нашей башне, были специально созданным «зеркалом», абсолютно пустым компьютерным полигоном-приманкой, никак не связанным с реальной финансовой деятельностью компании," — Валера усмехнулся, вспоминая самодовольное лицо конкурента. — "Виктор позволил Горелову загрузить туда свои фальшивки, позволил оперативникам приехать с обыском и даже позволил увести себя в наручниках. Всё это было нужно только для того, чтобы этот самоуверенный идиот окончательно расслабился, почувствовал себя абсолютным победителем и совершил последнюю, фатальную ошибку."

"Какую ошибку?" — прошептала я, чувствуя, как внутри разливается трепетная, горячая гордость за своего мужчину.

"Пока Карпов спокойно сидел в кабинете следователя, молча слушая нелепые обвинения, наша система безопасности-ловушки автоматически зафиксировала каждый байт входящей информации, отследив прямые маршруты с лондонских IP-адресов Илоны и зафиксировав переводы с подставных счетов самого Горелова," — с нескрываемым удовольствием объяснил Кузнецов. — "Вите даже не понадобились дорогие адвокаты. Он просто выложил на стол перед ошарашенным следователем заранее подготовленную папку с абсолютными, неопровержимыми доказательствами того, что весь этот рейдерский захват — фикция и грязное киберпреступление. Горелова взяли прямо на выходе из нашей башни, он даже до машины своей дойти не успел. А на Илону уже выписан международный ордер на арест по линии Интерпола."

Я прикрыла уставшие глаза, чувствуя, как напряжение, сковывавшее меня все эти дни, окончательно отступает, растворяясь в стерильной тишине больничной палаты. Он справился. Он вырвался из этой страшной западни сам, защитив свое детище и доказав всем свою безупречную чистоту.

"Но когда он вышел из здания следственного комитета, и я сказал ему, что ты в больнице с угрозой потери ребенка..." — голос Валеры внезапно дрогнул, и он тяжело, нервно сглотнул, отводя взгляд. — "Я думал, он просто сойдет с ума прямо там, на улице. Оля, он..."

Договорить Валера не успел. В коридоре клиники внезапно раздался какой-то глухой шум, перерастающий в возмущенные, испуганные крики дежурных медсестер, которым явно не удалось остановить незваного гостя. Тяжелая дверь моей палаты с оглушительным грохотом распахнулась, с силой ударившись о стену, и внутрь ворвался человек, готовый ради меня снести это здание до самого основания.

На пороге стоял Виктор, и в этом задыхающемся мужчине не осталось абсолютно ничего от того лощеного, невозмутимого миллиардера, которого я видела в коридоре офиса. Его белоснежная рубашка была измята и расстегнута на груди, дорогой галстук сорван, а волосы в беспорядке падали на лоб, но самым пугающим был его взгляд — полный такого первобытного, рвущего душу страха потери, что у меня мгновенно перехватило дыхание.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Он ворвался в палату, совершенно не обращая внимания на испуганно ойкнувшую дежурную медсестру где-то за его спиной. Валера, мгновенно оценив ситуацию, мягко взял за локоть Лену, разбуженную грохотом ударившейся о стену двери, и они вдвоем бесшумно выскользнули в коридор, тактично прикрыв за собой тяжелую створку. Мы остались абсолютно одни

Виктор в два огромных, невероятно тяжелых шага преодолел разделявшее нас расстояние. Казалось, его ноги буквально подкосились, не выдержав колоссального напряжения последних часов. Великий и ужасный основатель «Карпов Групп» рухнул на колени прямо на холодный больничный линолеум рядом с моей кроватью. Он уткнулся лицом в самый край моего тонкого одеяла, бережно, словно невероятно хрупкую драгоценность, обхватывая мои ладони своими дрожащими пальцами. И его поразительно широкие, сильные плечи содрогнулись от беззвучных, разрывающих грудную клетку рыданий.

— Я чуть всё не разрушил... — хрипло, сорванным от пережитого ужаса голосом выдохнул он, не смея даже поднять головы. — Я чуть не убил вас обоих своими собственными руками.

— Витя... — я слабо потянула его на себя, зарываясь пальцами свободной руки в его растрепанные волосы. По моим щекам непрерывным потоком текли горячие, бесконечно счастливые слезы. — Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри.

Он медленно, словно через невыносимую физическую боль, поднял глаза. В них стояли настоящие, блестящие в свете больничных ламп слезы — слезы сильного человека, чья железобетонная броня только что разлетелась в невидимую пыль, оставив его абсолютно уязвимым.

— Валера рассказал мне всё еще по дороге сюда, — его голос дрожал от жгучего, безжалостного раскаяния, но в нем не было ни капли слабости. Это была исповедь сильного мужчины, осознавшего свою главную ошибку. — А врачи пытались грудью преградить мне путь в палату. Кричали мне вслед, что тебе категорически противопоказаны любые волнения. Что именно колоссальный нервный стресс спровоцировал эту угрозу... Мои игры с Гореловым, моя чертова уверенность в том, что я гениально защищаю империю. Я оставил тебя одну в том проклятом коридоре, позволив тебе поверить, что меня действительно посадят.

— Мы живы, мой любимый, — я ласково, невесомо погладила его по колючей щеке, отчаянно пытаясь успокоить этого непреклонного человека, который испытывал первобытный страх за свою семью. — Угроза миновала. Наш малыш оказался таким же невероятно упрямым борцом, как и его папа. Мы справились.

— Сегодня, когда я вышел от следователя и Валера сказал, что ты здесь... пока я мчался в эту клинику, я сходил с ума от ужаса, — Карпов перехватил мою руку и прижал мою ладонь к своим губам. — Мой дом, моя жизнь и мое сердце находятся здесь, на этой больничной койке. И я клянусь тебе, Оля: я больше никогда не заставлю тебя сомневаться в том, что вы в абсолютной безопасности. Я буду для тебя каменной стеной, за которой вас никто и никогда не достанет.

Он выпрямился, оставаясь на коленях у кровати, и посмотрел мне прямо в глаза с такой пронзительной, обнаженной искренностью, что весь остальный мир вокруг просто перестал существовать.

— Я люблю тебя, — просто и твердо сказал он. В этих словах звучала непоколебимая клятва.

— Я люблю тебя, — так же честно и открыто ответила я, ласково перебирая его растрепанные темные волосы.

Следующие несколько дней в клинике превратились в самую тихую, умиротворяющую гавань из всех возможных. Виктор практически полностью переселился в мою палату, перенеся туда свой ноутбук и рабочие документы. Он больше не давил авторитетом и не диктовал условия, но его забота ощущалась в каждом жесте. Он лично кормил меня свежими фруктами и часами, понизив голос до мягкого, бархатного шепота, разговаривал со мной о нашем будущем малыше, бережно прикладывая большую горячую ладонь к моему животу. В его поведении чувствовалась теплая, всеобъемлющая и невероятно трепетная мужская нежность, от которой я окончательно растаяла.