Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 23

Чтобы чугуна вышло тонны на полторы больше.

И огонь зажгли.

И началась выплавка.

Спустя три дня, когда пришла пора гасить огонь, с тверди небесной посыпал мелкий снежок. И мир обернулся белым озером. И белый туман заглушал журчание речной воды. В безмолвии слышался только тихий шелест снежинок да зыбкий говор тумана, клубившегося над рекой.

Чтобы как можно скорее доставить последнюю партию чугуна в поселок, заключенные бросили рубить деревья и собирать черный песок и всей толпой кинулись гасить огонь, разгружать печи и готовить телеги. Пока снега еще немного, надо успеть доставить чугун в поселок. В печах плавилась последняя партия чугуна, которой не хватало до сотни тонн, люди развели огонь, распилили поваленные стволы на бревна длиной от одного до трех чи, раскололи бревна на поленья. Пламя в печах полыхало три дня и три ночи, семьдесят два часа, затем пламя гасили, открывали выхлопное окно, вытаскивали парные заслонки, и целые сутки печь должна была остывать на зимнем ветру, а далее через верхнее окно внутрь заливали холодную воду, и когда густой белый дым, валивший наружу, начинал редеть и таять, заключенные ныряли в горячую топку и выкатывали оттуда готовый чугун.

На этот раз выплавка закончилась еще до рассвета, согласно правилам заливать печи водой следовало на другой день, но с утра пораньше Мальчик дунул в свисток и прокричал:

— Снег пошел! Если промедлим, весь план коту под хвост! Девяносто девятый участок выплавил сотню тонн чугуна, теперь надо скорее разгрузить печи и доставить чугун наверх, иначе соседние участки нас обгонят!

В утренний час Мальчик кричал у входа в палатку:

— Если другой участок успеет вперед нас, то о пяти звездах и думать забудьте! О том, чтобы к Новому году вернуться домой, и думать забудьте!

Мальчик повторил свою речь трижды, и вот, люди засуетились, подхватили ведра и поспешили к печам, протирая заспанные глаза. И Ученый с ними. Спешил к печам, повесив на грудь табличку с преступлениями, поправляя на голове белый бумажный колпак. Во встречной группе шагала Пианистка, — увидев на Ученом белый колпак, она развернулась и побежала в свой барак за колпаком и табличкой. И вот, люди собрались на площадке у печей, выслушали команды Мальчика, разбились на группы. И одни отправились за водой. Другие пошли снимать обмазанные глиной каменные заслонки и запускать в печи холодный воздух. И тогда к Мальчику подошли Ученый и Пианистка в белых колпаках:

— Где нам встать?

Мальчик, махнул рукой в сторону печей и вернулся в палатку, чтобы умыться. Накануне Мальчик представлял, как выплавит последнюю партию чугуна и поедет на торжественное собрание в провинциальный центр, и всю ночь не сомкнул глаз, при свете керосинового фонаря любовался грамотами и красными цветками, как жених любуется брачными покоями. Перед самым рассветом Мальчик услышал шелест снежинок и дунул в латунный свисток.

Сегодня кровь из носу нужно доставить в штаб последнюю партию чугуна.

Мальчик умылся и снова вышел из палатки. В ряду стояли два с лишним десятка печей, все заслонки были сняты. Теперь заключенные носили ведра с водой в руках и на коромысле, опрокидывали ведра в котлован, и вода падала в топку через боковые и верхние окна. Ледяная вода лилась в раскаленные печи, и холод с оглушительным грохотом бился о жар. Раскатисто ухая, черно-белый дым рвался из печей и разливался по небу. Зависнув над печью, черные грибы постепенно расплывались и меняли форму. И над двумя десятками печей клубились облака дыма. И Мальчик шел прямо на облака, словно птица, стремящаяся в самую высь небесной тверди. Первая печь. Вторая печь. Поравнявшись с самой большой, тринадцатой печью, Мальчик увидел Ученого — тот забрался на печь и стоял на коленях всего в шаге от выхлопного окна, и столб дыма в метр толщиной валил наружу, касаясь лица, задевая лицо Ученого. Мальчик подошел ближе и в холодном снежном свете увидел на колпаке Ученого большие черные иероглифы разврат, каждый величиной с кулак, а рядом новые иероглифы: измена Родине, антипартийная деятельность, предательство народа, очернение нации, неуважение к вождю, презрение к простым людям, противление развитию цивилизации, препятствование обогащению нации, заигрывание с женским полом, превознесение любви над революцией, жестокость в обращении с детьми и стариками, избрание ошибочного пути. Преступления были самые разные, жирные иероглифы рассыпались по колпаку Ученого, будто звезды по небу, они лепились друг к другу слева, справа, сверху и снизу от больших иероглифов РАСПУТНИК, на задней стороне колпака. Пар вперемешку с дымом вылетал из печи прямо перед лицом Ученого. И черная тушь лилась с колпака. Лилась на лицо Ученого. У тринадцатой печи тропа поворачивала к дамбе, и все заключенные, которые несли к реке пустые ведра, проходили мимо Ученого. И, возвращаясь назад с полными ведрами, тоже проходили мимо Ученого. И все видели, как страдает, как мучается Ученый, как искренне он раскаивается и порицает себя.

Мальчик обернулся, высматривая Пианистку.

Ученый опустил глаза.

И Мальчик увидел, что Пианистка стоит на коленях у основания печи, на груди ее висит табличка, на голову надет колпак, и все заключенные тоже видят, как страдает, как мучается Пианистка, как искренне она раскаивается и порицает себя. Мальчик был хорош и кроток, Мальчик любил Пианистку, любил Ученого. Задержав взгляд на лице Пианистки, он обернулся и пылко спросил Ученого:

— Сколько у вас цветков на двоих?

— Пятьдесят два.

Сколько преступлений ты написал на своем колпаке?

— Двадцать семь.

— Дам вам еще двадцать семь малых цветков.

Глаза Ученого просияли, он вскинул голову и с благодарностью посмотрел на Мальчика. Мальчик хотел пойти дальше, но тут с реки подул сильный ветер. Подстегнул печной дым, толкнул Мальчика и едва не сбил с ног. Сохранив равновесие, Мальчик увидел, что Ученый по-прежнему без движения стоит на коленях и лицо его усыпано красными блестящими волдырями. Мальчик присмотрелся — так и есть, волдыри от пара, большие — величиной с монету, маленькие — с бобовое зернышко. Мальчик пожалел Ученого, сосчитал волдыри на лице его, получилось двенадцать.

И сказал Мальчик:

— Я дам тебе еще двенадцать цветков.

Ученый благодарно кивнул, и лицо его осветилось невидимой улыбкой.

4. «История преступных деяний», с. 181–183 (приводится в сокращении)

Человеческая душа редко бывает светла и бескорыстна… Мальчик, прислушайся к моим словам, нельзя выдавать Ученому с Пианисткой столько красных цветков, ты добрый и щедрый, ты полюбил их всем сердцем, но откуда тебе знать, что на уме у Ученого? Среди заключенных девяносто девятого участка нет человека, который превосходил бы его познаниями, и нет человека, который превосходил бы его хитроумием. Сердце Ученого подобно бездонному колодцу, и никому не ведомо, о чем он думает целыми днями, иначе и Пианистка не решилась бы пойти на такое преступление, только бы стать ему ближе. И пусть Ученый надел на голову белый колпак, повесил на грудь табличку, пусть он опустился перед людьми на колени, отбросив прежнюю гордость, поправ достоинство, и подстегнул своими действиями темпы сбора песка и выплавки чугуна, но ты даешь ему столько цветков, что скоро их наберется целая сотня, и как на это посмотрят бедные труженики, которые калечили себе руки и ноги, пока в поте лица рубили деревья; которые целыми днями собирали черный песок, выплавляли чугун, зарабатывая язвы и обморожения? Пусть девяносто девятый участок состоит из одних преступников, целиком послушных твоей воле, но вдруг в преступниках накопится обида и недовольство, вдруг они тайком договорятся и развернут сопротивление? Тем более что за какие-то две недели рядом с именами Ученого и Пианистки появилась целая россыпь красных цветков, и в первый список на амнистию войдет если не один, то другая, — значит, им все сошло с рук?

Прислушайся к моим словам, Мальчик. Непременно прислушайся к моим словам и в ближайшие дни найди повод наказать Ученого с Пианисткой на десять или двадцать красных цветков, ни в коем случае нельзя выпускать их на свободу с первой партией перевоспитавшихся, ведь они совершили преступление, заклеймили себя позором. Сделай, как я говорю, и ты убедишь массы, подчинишь себе массы, твой авторитет останется неоспорим, а власть незыблема, словно приказная дощечка или жезл в руках божества…