Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 5

Участки зоны перевоспитания разбиты вокруг бывших тюремных казарм, разбросанных по старому руслу. Главный штаб находится в поселке. Одни участки занимают тысячу му земли, другие — десять тысяч му, а сколько здесь всего земли и сколько заключенных, подлежащих перевоспитанию, никому доподлинно не известно. Одни говорят — восемнадцать тысяч семьсот человек, другие — двадцать три тысячи триста. Но девять десятых всего контингента зоны перевоспитания составляют профессора, ученые, педагоги, писатели и прочие интеллигенты. Оставшиеся десять процентов — высокопоставленные чиновники и ответственные работники. В девяносто девятом участке на перевоспитании состоит всего сто двадцать семь человек, и девяносто пять процентов заключенных — книжные люди.

Девяносто девятый участок находится дальше всего от штаба и ближе всего к берегу Хуанхэ, северной границе зоны. С таким расположением можно не опасаться побегов. Иди хоть налево, хоть направо, хоть прямо, прошагаешь по пустоши два десятка ли[5] и не встретишь ни человека, ни зверя, разве что попадется навстречу заключенный из другого участка. Пройдешь два десятка ли, оставишь позади пустоши с редкими деревцами, потянутся вдоль тропы распаханные и засеянные поля, подумаешь, что добрался наконец до деревни, а это еще один участок зоны перевоспитания, и поля здесь возделывают вовсе не крестьяне, а заключенные. Такие же заключенные на перевоспитании. А согласно правилам зоны перевоспитания, за донос на солагерника, замыслившего побег, положен отпуск на целый месяц, за поимку беглого получаешь три месяца отпуска. Поймаешь трех беглых, можешь возвращаться в родной город, устраиваться обратно в свое учреждение. Каждый заключенный зоны перевоспитания ждет случая изобличить другого. Ждет случая поймать беглого и выслужить отпуск. Конечно, можно бежать на север, перейти через Хуанхэ и скрыться в деревнях на северном берегу. Вот только, миновав Ганьсу и Шэньси, к средней части Хэнани река успевает набраться силы и в дождливый сезон разливается так, что мутные валы поднимаются до самого неба, и переходить вброд такую реку никто не отважится. Зимой Хуанхэ затягивает льдом, по которому можно перебраться на тот берег, но из-за быстрого течения на середине реки остается полынья в несколько десятков чжанов[6] шириной, и переплыть через ледяную воду пока никому не удавалось. Хуанхэ — естественный рубеж зоны перевоспитания, все равно как государственная граница, пересечение которой карается смертью. Вот и выходит, что девяносто девятый участок с одной стороны охраняет река, а с другой стороны — люди. Один заключенный пытался бежать, но его быстро привел назад бдительный сосед по участку, — беглецу наказание ужесточили, а поймавший перевоспитался, сделался новым человеком и отправился на побывку домой. Другой беглец надеялся, что в конце осени воды в реке будет немного, попытался перейти реку вброд, но утонул неподалеку от берега — его тело нашли на отмели в двадцати ли ниже по течению. А третьему в самом деле удалось бежать, но когда он вернулся домой, жена с дочерью то ли от страха, то ли от сознательности доставили его обратно в зону перевоспитания. Беднягу отправили в тюрьму, а его жена, которая работала в городе учительницей, пересела в кресло директора школы — считай, из главы отделения шагнула в начальники управления.

С тех пор о побеге больше никто не помышлял.

Да и потом, жизнь на перевоспитании куда лучше, чем в тюрьме. Ни от голода не страдаешь, ни от холода, воздух здесь влажный и душистый, будто свежий персик или груша в середине лета. И распорядок свободный: зимой греешься на солнышке, летом отдыхаешь на ветерке — конечно, в страду приходится поработать, зато между страдами живешь точно на каникулах. К примеру, я здесь могу гулять, дышать свежим воздухом, беседовать, играть в карты, спать и даже писать книгу. И если бы люди не твердили, что с одного му нельзя собрать шестьсот цзиней пшеницы, каждый смог бы читать то, что ему нравится. Думать, о чем нравится думать.

Но мы допустили ошибку. Повторяли друг за другом, что с одного му не собрать шестьсот цзиней пшеницы. И с тех пор все переменилось, мы посеяли такие перемены, от которых песчинка превратилась в камень, а легкий ветерок — в грозовой вихрь.

3. «История преступных деяний», с. 9 (приводится в сокращении)

Видимое спокойствие вечера двадцать шестого декабря наполнено скрытым противостоянием и явной классовой борьбой между буржуазией и пролетариатом: на первый взгляд мажет показаться, что все заключенные следуют заданному курсу, занимаются трудовым перевоспитанием, но на деле под маской спокойствия буржуазия проклинает пролетариат и строит всевозможные козни. Взять, к примеру, молодую красавицу Пианистку: я заметил, что на полевые работы она проносит в кармане книгу «Дама с камелиями». Гимн падшим женщинам, реакционнейший роман, написанный в капиталистической Франции. Мало того что Пианистка не проявила сознательности и утаила контрреволюционную книгу, она смеет брать ее на полевые работы, в минуты отдыха скрывается от коллектива и с упоением читает буржуазный романчик, едва сдерживая слезы, да еще подолгу разглядывает иллюстрации с разряженной в пух и прах проституткой Маргаритой, — отсюда видно, насколько аморальным и идейно разложившимся элементом является Пианистка. Чтобы соблазнять мужчин, проститутка Маргарита украшала свои наряды цветами камелии. И в результате от нее всегда исходил аромат камелий, а от Пианистки всегда пахнет кольдкремом, запах которого ничем не уступает аромату камелий. Кудри Маргариты ниспадали на плечи пышным водопадом, и волосы Пианистки всегда распущены по плечам, совсем как водопад, а что это означает?

По моему мнению, наверху следует обратить особое внимание на поведение и поступки Пианистки, свидетельствующие о ее прогнившей буржуазной натуре. Недаром говорят, муравьиный ход может обрушить огромную дамбу. Нельзя допустить, чтобы подобные женщины, пропитанные мелкобуржуазным духом, разлагали коллектив зоны перевоспитания.

4. «Старое русло», с. 17–22

Наверху потребовали, чтобы я писал «Историю преступных деяний», чтобы стал глазами и ушами начальства на девяносто девятом участке, а взамен пообещали, что скоро я перекуюсь и отправлюсь домой. И я записываю все, что вижу и слышу, одни записи оставляю в столе, другие передаю наверх. Наверх я передаю свидетельства своей верности зоне перевоспитания, а себе оставляю материалы и заметки для книги, которую напишу, когда стану новым человеком. Не знаю, что для меня важнее, как не знаю, что важнее — жизнь писателя или жизнь его произведений. Во всяком случае, теперь я могу писать. Пока у других заключенных нет ни чернил, ни бумаги, я могу делать вид, что сочиняю революционный роман, а на самом деле писать «Историю преступных деяний», и пока наверху думают, что я пишу «Историю преступных деяний», я собираю материал и записываю наблюдения для будущего романа. На девяносто девятом участке я у Мальчика самый доверенный человек, Мальчик верит мне, как верит своим глазам, ушам и рукам.

Началась посевная.

Больше никто не повторяет, что с одного му земли не собрать шестьсот цзиней зерна. Больше никто не открывает свой поганый ученый рот, не вякает про дезинформацию, очковтирательство и лженаучность. Все говорят: «Наука — куча дерьма. Не хочешь измазаться в дерьме — закопай его поглубже».

Землю разделили между отрядами, по семь му на человека, каждому отряду досталось около двухсот му земли, состоящей из глины, песка и ила. Одни поля занимают не больше пяти му, другие раскинулись на несколько десятков, а то и на сотню му; рельеф здесь низинный, земля разделена водостоями, болотами, озерцами и мертвыми белыми солончаками. И пашни теснятся между болотами, озерами и солончаками, и бывает, что на двадцать ли вокруг не встретишь ни единой живой души. Чтобы управиться с посевной за неделю, четыре отряда девяносто девятого участка разделились на звенья по семь и по восемь человек, кто умел управляться с деревянной сеялкой, правил сеялкой, остальные вставали впереди и тянули сеялку за веревки. Раньше с одного му земли на девяносто девятом участке собирали двести цзиней пшеницы, а чтобы засеять один му, уходило сорок цзиней зерна, то есть примерно половина мешка. Сейчас урожай пшеницы должен составить шестьсот цзиней с одного му. Стало быть, и засевать землю надо гуще, теперь на один му уходит большой мешок в полторы сотни цзиней. Летняя жара с равнины отступила, но осенний холод пока не пришел ей на смену, с Хуанхэ летел шершавый ветер с щелочным привкусом глины и соли, и лица людей овевало прохладой, но впряженные в сеялку тела оставались горячими и мокрыми от пота, словно люди только что помылись и натянули одежду, забыв вытереться.