Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 4

Ткнул пальцем в какого-то доходягу:

— А ты писал на самый верх, жаловался в Пекин, что наверху нынче все испортились. Ведь ты не испортился, книги в тумбочке не прячешь, зато прячешь запас сахара. Каждый месяц тебе присылают из дома одежду. И в одежду всегда завернут добрый цзинь заграничного сахара. И ты украдкой съедаешь по кусочку после подъема, перед работой, после работы и перед сном. В день съедаешь не меньше пяти кусков. В месяц выходит сто пятьдесят. А знаешь ли ты, что простой китайский народ до сих пор в глаза не видел заграничного сахара, когда каждый кусочек лежит в своей обертке?

Прозорливый Мальчик видел людей насквозь. Говорил, где у человека спрятаны книги, и там находили книги. Говорил, где спрятана крамола, и там находили крамолу. Мальчик стоял перед собранием, говорил и пинал книги. Куча с книгами выросла высотою со стог, высотою с гору, и Мальчик выступил из-за кучи вперед. И солнце переползло вперед следом за ним. И упали лучи на книги. И в лучах кружилась книжная пыль. Лица людей побелели, в глазах плескалась испуганная оторопь, люди неотрывно смотрели на Мальчика, словно перед ними бог. Смотрели на бога. Сидели и смотрели на бога. Пролетавшая в небе птица обронила перо, и оно опустилось с кружащимся звуком. Мальчик поймал перо, бросил в сторону и чеканно произнес:

— Не стану больше говорить, где какая книга спрятана, вы сами всё знаете, я знаю, небо знает.

Ступайте и принесите сюда эту крамолу, сдайте книги добровольно, и покончим с ними раз и навсегда.

И вот, люди разошлись по казармам и достали из тайников книги, которые читали. Сами достали, никто не заставлял. В едином коллективном порыве. Если кто медлил и не хотел идти за книгами, Мальчик буравил его взглядом. И медливший вставал и бежал в казарму. Пианистка тоже поднялась с места и хотела пойти в казарму, но Мальчик посмотрел на нее и сказал:

— У тебя ничего нет, можешь остаться.

И Пианистка села на место, признательная Мальчику.

И все ушли, а Пианистка осталась.

Люди приносили книги и бросали в кучу, словно старые туфли. Бросали в кучу — кто одну книгу, кто сразу несколько. И книжная куча поднималась все выше. И солнце поднималось все выше. И книжная куча росла. И солнце росло. Из кучи тянулся гнилостно-желтый запах бумаги, вплетавшийся в осеннее дыхание полей.

И книжная куча росла.

И книжная куча стала высотою с холм на Лессовом плато.

Мальчик наугад вытащил из нее несколько книг — «Клич», «Фауст», «Собор Парижской Богоматери», чиркнул спичкой и поджег. Вытащил «Феноменологию духа» — поджег. Вытащил «Божественную комедию» и «Странные истории из кабинета неудачника» — поджег. И так Мальчик сжег много книг, хотел сжечь роман Бальзака, но бросил обратно в кучу. И Толстого бросил обратно в кучу. Бросил в кучу «Преступление и наказание» — и сказал двум молодым заключенным:

— Остальное унесите в дом, зимой пойдет на растопку.

И книги понесли в дом Мальчика.

Из каждой уносимой стопки Мальчик выхватывал книгу, поднимал повыше и кричал, надрывая горло:

— Чья? Что теперь скажете, шестьсот цзиней с му на девяносто девятом участке — много это или мало?

Вытаскивал другую книгу:

— Скажете, шестьсот цзиней с му — слишком много?

И еще одну:

— Теперь пойдете пшеницу сеять?

Вытащил красивую книгу в твердом переплете, поднял над головой:

— В ней такая крамола, страшнее которой не найти ни в небе, ни под землей, вот и скажите, можно собрать шестьсот цзиней пшеницы с одного му или нельзя?

К полудню Мальчик перестал трясти книгами. Перестал задавать вопросы. Люди взяли семена, деревянные сеялки и отправились в поле.

Глава вторая

1. «Старое русло», с. 1–2

И я начал писать — как лодка начинает плыть по течению.

У меня появились перо, бумага, синие чернила. И наверху мое произведение метко озаглавили «Историей преступных деяний» — я должен записывать подробные наблюдения за заключенными на девяносто девятом участке и передавать записи наверх. Мне страстно хочется написать книгу, только не «Историю преступных деяний». В ту минуту, когда Мальчик положил передо мной бумагу, перо и чернила, я ощутил в руках слабую дрожь. Мне пятьдесят лет, я написал пять романов, больше двадцати повестей, сотню рассказов, несколько сборников эссе. Мои книги выходили на английском, русском, немецком, французском, итальянском, корейском и вьетнамском языках. Кинофильм, поставленный по моему роману, показывали на всех экранах страны, он был удостоен крупнейшей международной премии. И перед дипломатическими визитами наших руководителей за границу мне не раз случалось подписывать экземпляры самого известного моего романа, чтобы его поднесли в дар иностранным вождям и президентам. Но, несмотря на все мои заслуги, наша писательская организация не выполнила спущенный сверху план по перевоспитанию, и мне пришлось собрать самых известных писателей и критиков провинции для демократического обсуждения. Обсуждение началось в восемь часов утра, но и к полудню не заканчивалось. Выбрать реакционера, подлежащего перевоспитанию, оказалось труднее, чем президента в ином государстве. Обсуждение длилось три дня, и усталость затапливала Зал, точно вода после проливного дождя. На третий день обсуждения, когда с обеденного времени прошел целый час, люди воззвали ко мне, бурля голодными животами и облизывая пересохшие губы: ты известный писатель, председатель союза писателей, кого назовешь, тот и будет реакционером; какую кандидатуру выдвинешь, за ту и проголосуем.

Я сознавал, что ситуация оказалась щекотливой, действовать следовало осмотрительно — конечно, нельзя просто взять и назначить реакционером одного из критиков или писателей.

Я раздал людям бумагу и объявил выборы посредством тайного голосования, предложил каждому присутствующему написать на бумаге имя человека, которого он считает самым опасным реакционером. И выдумал особую демократическую хитрость: если боитесь, что вас узнают по почерку, возьмите перо в левую руку или пишите не как привыкли, а можно взять перо в левую руку и писать с закрытыми глазами. Словом, впишите в бюллетень имя реакционера таким образом, чтобы ваш почерк невозможно было распознать.

И участники собрания заполнили бюллетени самым оригинальным и демократическим образом. Разумеется, после сбора бюллетеней и подсчета голосов реакционером следовало назначить члена писательской организации, за которого проголосовало большинство присутствующих. Но оказалось, что почти во все бюллетени вписано мое имя.

За меня было подано подавляющее число голосов.

По этому поводу я написал письмо одному из руководителей государства, перечислил свои произведения и достижения на ниве народной культуры, написал о верности родной стране и выразил надежду, что наверху вмешаются и вычеркнут мое имя из списка реакционеров. Наверху не медлят с принятием решений, и скоро я получил ответ: «Столь заслуженному автору прямая дорога в зону перевоспитания, вы должны создать для народа произведение настоящей революционной литературы».

В день отъезда из провинциального центра проводить меня пришли все товарищи по цеху, которые за меня голосовали; говорили, что я единственный человек, которому достанет заслуг и авторитета противостоять перековке, а пока я буду там, обещали заботиться о моих родных и близких.

2. «Старое русло», с. 7–10

Девяносто девятый участок расположен на просторах Центральной равнины, в сорока километрах к югу от Хуанхэ. И все сорок километров, что отделяют участок от реки, состоят из песчаных отмелей старого русла Хуанхэ, которая постоянно меняла свое течение. За последние тысячи лет река так часто выходила из берегов и земли здесь так отощали, что крестьяне давно перебрались в другие края, и, кроме редких деревушек, здесь остались только пески, сорные травы да бескрайнее запустение — лучше места для ссыльных и заключенных и представить нельзя. Поэтому тюрьмы здесь процветали со времен эпохи Мин и до самого Освобождения, число преступников неуклонно росло и в лучшие годы превышало тридцать пять тысяч человек, в тюрьмах содержались и смертники, и обычные заключенные. После укрепления дамбы основная повинность состояла в перекапывании старого русла — заключенные поднимали землю из-под песка и превращали песчаные отмели в плодородные поля. Когда же на месте бесконечных пустых песков раскинулись тучные пашни, старый режим приказал долго жить, ему на смену пришло молодое государство, и тюрьма для смертников, совмещенная с местом исполнения наказаний, превратилась в сельскохозяйственный исправительный лагерь. Большой лагерь, где осужденные проходили трудовое перевоспитание, выращивали зерно и хлопок. А после основания Народной Республики исправительный лагерь был преобразован в зону перевоспитания по типу госхоза.