Сын помещика - 10 (СИ) - Семин Никита - Страница 2

Даже безжизненно как-то. Нет уж, в таком состоянии я ее точно к кузену не отправлю!

— Оставь нас, — сказал я Еремею.

Раз иных женщин нет, а Антон уже предвкушает хорошую ночку, надо исправлять настрой Олеси.

— Присядь и расскажи о себе, — сказал я женщине, когда Еремей вышел.

Впервые на ее лице проступила новая эмоция. На смену обреченности и усталости вышло удивление.

— Что рассказывать-то, барин?

— А все расскажи. Откуда ты, детство твое как прошло, за кем замужем была, чем сейчас живешь. По порядку, мы никуда не спешим.

Пусть не сразу, но постепенно женщина разговорилась. В первые минуты вела себя замкнуто и не понимала, что я от нее хочу, но наводящими вопросами и спокойным тоном я добился того, чтобы она расслабилась и все же поведала о своей жизни.

Сама Олеся была не из Винокурово, а другой нашей деревни. Вышла замуж без любви. Понравилась она нашему кузнецу, но сама за него не хотела — в другого была влюблена. Так тот кузнец пошел к моему отцу насчет свадьбы сговариваться. Кузнец у папы был на хорошем счету, и отказывать в его просьбе он не стал. Вот так женщина получила первый удар от жизни.

В новой деревне ей тоже пришлось не сладко. Кузнец был видным женихом и потому местные девицы начали ее потихоньку травить. То молчаливый бойкот устроят, то по мелкому нагадят — толкнут по дороге от речки, когда она с ведром воды идет, и та вся разольется, то мышь дохлую через забор перекинут. Дошло до того, что начали об Олесе слухи распускать — мол, гулящая она. И парней знакомых подговорили, чтобы те подтвердили такие небылицы. Тут уж кузнец не выдержал, поверил в россказни и хотел Олесю по деревне голой провести, да плетью за неверность оходить. Повезло женщине, что священник, который тогда до отца Феофана при церкви был, за нее заступился. Потребовал тех, кто с женщиной постель делил, выйти на всеобщее обозрение да поклясться, что клевету они не наводят. Естественно, что таких не нашлось — перед людьми и богом нагло врать всем в лицо.

Вот только ревность у кузнеца эти сплетницы поселили и тот из ласкового мужа в тирана превратился. К чарке стал прикладываться, да бить по вечерам.

— Я же в итоге грешна, — горько со слезами на глазах говорила Олеся. — Не выдержала однажды, грибы ему приготовила. Да один добавила, который есть нельзя. Понос от него сильный, животом потом всю ночь, а кто и поболее мается. Так он меня тогда побил, что решила — пускай помается животом, можь хоть дурь его вся и выйдет. А он… — тут она и вовсе рыдать стала.

Пришлось подождать, пока успокоится.

— Отец Силантий мне тот грех отпустил, — тихо, почти шепча, продолжила она спустя пять минут. — И десятский наш не стал отписывать, что я специально примучила мужа. Но с той поры за мной слава черной вдовы по деревне ходит. И детишек наших задирают тем.

— Много их у тебя?

— Трое, — прошептала Олеся.

— А родные что? Помогают?

— Старших отец мой забрал, как те подросли. А мужнины родственники от нас отказалися. Сейчас меня почти не трогают, но и помощи нет. Сама все хозяйство веду. На отшибе живем, где кузня стоит. Новый кузнец себе в стороне избу справил, а нас выгонять не стали. Бают, мол, проклятый наш дом стал.

Да уж, незавидная судьба у нее.

— Сколько твоему младшему?

— Седьмой год разменял.

— А тебе самой?

— Три десятка позади и еще две зимы сверху, — вздохнула она.

А по виду и не скажешь. Лет сорок бы я ей дал. Но сейчас не об этом. Я ведь не просто так от нее историю жизни требовал. Мне надо было понять, чем заинтересовать ее можно, чтобы у нее радостный блеск в глазах появился и сменил ту безнадежную тоску, что сейчас имеется. И она сама с радостью к Антону побежала в койку, еще и прихорашивалась перед этим, а не воспринимала, как очередной удар судьбы.

Самое очевидное, что мне приходит в голову — ей нужно поменять окружение. Жить в месте, где все напоминает о нелюбимом муже, а соседи оказались не самыми лучшими людьми, и общение с ними не задалось — само по себе испытание. Но вот куда ей податься? В другую деревню? Ситуацию это не исправит. Здесь же все деревенские встречаются по праздникам и ее историю знают. Только если ее собственная родня к ней нормально относится, можно в ту деревню ее перевести. Что я и предложил Олесе.

— Да как же, — растерялась она, — у меня здесь дом, какое-никакое, а хозяйство, а там я что, приживалкой буду? Кому я там нужна-то?

— Твои родственники к тебе нормально относятся? — спросил я в ответ.

— В лицо никто ничего худого не говорил, но и к себе не звали, — вздохнула она.

Тогда этот вариант отметаем. Возни много, а результат не гарантирован. Что еще остается? Устроить судьбу ее сына? Тот который младший. Но куда его? В дворовые взять — так мал еще. Учиться ремеслу отправить? Тоже без понятия, где его взять могут. Те же мастера чужаков в ученики неохотно берут, только если при заводе каком школа есть. Да и разлучать сына с матерью… не знаю, будет ли Олеся этому рада. Видно же, что только ради ребенка живет.

В итоге решил не ломать сам голову, а напрямую женщину спросить — что ей нужно в оплату за ночь с дворянином, чтобы она это время за каторгу не считала. Чем изрядно я Олесю озадачил.

— Я же не продажная, — побледнела она, — а вы мне такое предлагаете…

— Ты не правильно меня поняла, — вздохнул я. — Я тебя под мужиков, и даже дворян, подкладывать не собираюсь. Лишь прошу, чтобы ты ночь с моим кузеном провела. Он моряк, давно ложе с женщиной не делил. Мой отец приказал Еремею найти вдову Антону. И будь уверена, если бы я не вмешался, то тебя все равно староста мог к нам отправить, но уже не спрашивая — хочешь ты или нет. И не предлагая за то ничего взамен. Чувствуешь разницу?

Олеся понуро кивнула.

— Мне не нравится твой настрой, — нахмурился я. — Если откажешься — то можешь прямо сейчас идти домой. Ни я, ни отец мой тебе ничего худого не сделаем. Другую вдову найдем. Вот только староста может и не удержать свой язык за зубами и рассказать всей деревне, что ты отказалась и та, которую к моему кузену отправят, могла и не очутиться в постели барина против воли. А даже если и промолчит он, то все равно слухи пойдут. Многие видели, как ты сюда заходила и что мы долго говорили. Ты сама сказала — к тебе отношение в деревне плохое. А после такого как считаешь — оно станет лучше?

Вот это проняло Олесю гораздо сильнее. Она тут же вскочила и бухнулась на колени.

— Не губите, барин! Все сделаю! Только не надо никого иного к вам в дом отправлять!

Из крайности в крайность. Эх, и зачем я вообще ввязался во все это? Но раз начал, надо дело до конца доводить. И я все же смог донести до вдовы мысль, что она не должна вести себя, как безропотная рабыня, да еще квелая и бледная. Нет, мне ее радость нужна и желание показать себя.

— Вспомни, что ты женщина! — вспылил я. — Сама говорила — за тобой твой муж увивался! К барину не испугался сходить, чтобы тебя заполучить! Так и нечего вести себя, как поганка бледная!

Мой окрик подействовал сильнее, чем спокойный тон до этого и увещевания. Олеся встала и утерла слезы. Даже спину распрямила, хоть и было ей непривычно это — много лет уже ходила глядя в пол.

— Вот так лучше, — одобрительно кивнул я.

Потом подумал, и решил, что ей нужна правильная «обертка».

— Зови Еремея, а сама иди домой и приведи себя в порядок — помойся полностью, чтобы не пахло от тебя. А лучше — до поместья иди и к Евдокие обратись. Но чтобы тебя офицер там не видел пока что. Скажешь ей, что я велел тебе мыла выдать. Волосы тоже тщательно помой и причешись. Позже тебе еще и платье принесут.

Олеся ушла, а сразу за ней в дом заскочил и староста. Никак под дверью стоял, ждал.

— Вот что, — начал я объяснять старосте, что ему делать. — Олесю сейчас приводить в порядок будут. Негоже ее в таком виде к дворянину в постель класть, — мужик понятливо покивал. — Мне нужно чтобы какая портниха, которая шить быстро умеет, ко мне подошла. Я ей объясню, что делать надо. И к вечеру она справить платье для Олеси должна успеть. Там несложно. А ты позаботься, чтобы слухи дурные про Олесю по деревне не гуляли. А лучше — сам запусти нужные. Тебе даже врать не надо, просто подать все в правильном свете. Мол, барин приказал вдовушку своему племяннику привести, ты сразу на Олесю подумал. А тут я — не хотел ее брать, потому что покраше девицы имеются. Но она меня уговорила не трогать их, сказала, что сама справится, лишь бы их семьи нарождающиеся не рушить. Понял?