Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 17

— Красиво, — задумчиво сказала она.

Может, это и есть ответ? Теперь ложка отстанет от Блюмы и перейдет к Лилит.

Блюму одновременно радовало, что ложка в руках у Лилит, и удручало, что сама она осталась без ложки. Что-то темное, непонятное поднималось у нее в груди. Ревность?

— Не терплю, когда холодное железо касается кожи, — сказала Лилит, — но это совсем другое — разом металл и не металл.

Она подняла ложку повыше, чтобы хорошенько рассмотреть, и брови у нее поползли вверх.

— Отражение, — сказала Блюма.

— Да, — кивнула Лилит и поднесла ложку, как зеркальце, к Блюминому лицу. — А ты что видишь?

Сперва ложка показала то, чего Блюма и ожидала, — пустынное кладбище, залитое лунным светом, но вскоре появилась и она сама, окруженная кошками.

У Блюмы кровь застыла в жилах.

В ложке отражался еще кто-то.

Старуха в черном, сгорбленная, скрюченная, с пустым взглядом, маячила у нее за спиной. И тянулась, чтобы схватить ее за волосы.

Блюма резко обернулась.

Никого кроме кошек.

Краем глаза она успела заметить, как ее отражение вздрагивает и поворачивается. Но она уже убедилась, что позади никого нет. Или там кто-то невидимый.

— Необычная вещь… — Лилит забрала ложку. — Древняя. Полагаю, это вообще не ложка.

Блюме стало не по себе.

— Почему вы так думаете?

Лилит посмотрела девочке прямо в лицо.

— Подозреваю, что…

Она поглядела по сторонам, остановила взгляд на маленьком гладком камешке на могильной плите, нагнулась за ним и, легко выпрямившись, подошла к Блюме.

— Смотри, — прошептала Лилит ей на ухо.

Она осторожно вложила ледяную ложку Блюме в руку, поместила в ложку камешек и обхватила девочку руками.

Копна темных волос касалась Блюминой щеки, и она ощутила себя маленьким камешком, угнездившимся в чаше холодных рук Лилит.

Ловко и уверенно Лилит перевернула ложку камешком вниз — а потом крутанула обратно. Блюма почувствовала, как ложка в ее руках дернулась, но такого результата все-таки не ожидала.

Камешек исчез — его не было ни в ложке, ни на белом снегу.

А пустая ложка не стала легче.

— Никогда раньше, — сказала Лилит, — мне не встречалась ложка, которая бы ела сама.

Она отодвинулась, ложка осталась у Блюмы.

— Ты очень теплая.

— Правда? — удивилась Блюма.

Ей вовсе так не казалось.

— Твои руки, все тело гораздо теплее, чем у меня. И сестры-лилины давным-давно уже не такие теплые.

Сердце у Блюмы учащенно билось.

— Ты еще жива.

Блюме стало страшно.

— А разве нет? — подняла брови Лилит.

Отвернулась и пошла дальше.

— И что за толк для меня, — пожал плечами Маммон, — болтаться на жабинском кладбище с прорвой докучных бесов и бесенят?

Маммон сидел на широченном троне, занимая лишь малую его часть. Он болтал ногами, не доставая до пола, и у него были три пары очков — одни на носу, другие под подбородком, третьи на лысине, которые он быстро менял, разглядывая свои новые приобретения.

Йегуду-Лейба — новейшее из этих приобретений ткнули туда же, усадив на краешек столика у возвышения. Дворецкий в бархатных штанах принес ему питье, похожее на густое теплое молоко.

У мальчика заурчало в животе. Когда он в последний раз что-то ел или пил? В горле внезапно пересохло. Вдобавок пахло питье необыкновенно приятно. Один глоток ведь его не убьет? Один маленький глоточек?

Однако тепловатый напиток оказался противным и затхлым на вкус, как зацветшая вода в пруду, — ни голод утолить, ни горло промочить.

Тем не менее он то и дело отпивал по глоточку, уж больно соблазнительным был запах.

Мало-помалу у него начала кружиться голова.

Что происходит? Где он? Что это за напиток?

— Но, милорд, ведь вы поедете не ради кладбищенской нечисти, — сказал дворецкий. — Просто подумайте, чего можно будет добиться, заполучив Ребе! Если удастся его соблазнить, ваша алчность распространится на всех его последователей. Может, заодно и богатствами из страны живых разживетесь. А захотите — оставите его себе, как ценный товар. Излишне говорить, сколь многие жаждут залучить к себе Ребе. Как вы думаете, какую цену он запросит?

Маммон вяло отмахнулся — глупости, мол, какие.

Он был занят кожаным мешочком, еще недавно ерзавшим по столику. Оказывается, в нем сидел крошечный англичанин во фраке и цилиндре. Как он там очутился — и вдобавок как ухитрился уменьшиться до размеров куриной ножки — оставалось неясным.

Но джентльмен был ужасно возмущен.

Он негодовал, когда Маммон выбил цилиндр у него из рук и рассеянно надел себе на большой палец как наперсток; негодовал, когда Маммон пришпилил его к столу, как пойманную бабочку; негодовал, когда Маммон деловито измерял обхват головы и размер от макушки до ботинок; он негодовал все яростней, когда мотался над оскаленной пастью Маммона, — тот держал его за ногу, а потом закинул в рот и зачавкал.

Покончив с этим, Маммон вновь обратил внимание на дворецкого.

— Естественно, нечисть не повод для поездки, — сказал он с жующим ртом. — Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.

Дворецкий покивал.

— О да, милорд.

— Фу, мерзость, — скривился жующий Маммон.

Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через лес — может, Ребе поможет ему вернуть к жизни затухающий огонек отца?

Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.

А где?

Что произошло?

Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость — смесь тины с навозом.

— Это еще не считая расходов на достойную свиту, — недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, — на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.

— Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно — побыть на виду?

Маммон вздохнул.

— Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.

— Как скажете, милорд, — отозвался дворецкий.

Маммон шумно откашлялся.

— Ну что там у нас еще?

Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.

— Мальчишка. И огонек в бутылке.

— Отлично, давай их сюда, — ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.

— Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. — До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?

— Нет, милорд, — ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. — Конечно, нет.

— Конечно, нет, — передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.

Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.

Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.

— Отлично, — произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.

Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.

Сердце у него колотилось. Неужели и его удел — попасть демону в глотку?

Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.