Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 18

— Дворецкий! Ты слышишь?

Тот вскинул брови.

— Слышу что, милорд?

— Барабанную дробь. Бум-бум, бум-бум.

Йегуда-Лейб быстро опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Маммоном.

Дворецкий покачал головой.

— Ничего не слышу, милорд.

— Неважно, — и Маммон вернулся к своему кронциркулю.

И вновь остановился.

— Хм! Странно.

— О чем вы, милорд?

— Увеличение незначительное, но… — Маммон поменял очки и вгляделся в кронциркуль. — Ноготь длиннее, чем был минуту назад.

Глаза у него расширились.

— Длиннее? — удивился дворецкий. — Я не понимаю.

Зато Маммон понял. Он ухмыльнулся.

— Дворецкий!

— Слушаю, милорд.

— Планы меняются.

— Неужели? — удивился дворецкий.

Маммон осклабился, показав столько зубов, сколько Йегуда-Лейб еще не видел.

— О да! — сказал Маммон. — Мальчишка живой.

Часто повторяют, что ночь темнее всего перед рассветом. Это полное вранье. Темнее всего в самую полночь.

Вот что правда: если всплываешь из глубины, труднее всего дышать, когда ты почти у поверхности, а кладбище труднее всего выносить, когда приближаешься к миру живых.

Жабинск был уже близко, и демоны кишмя кишели.

Один вяло и медленно приближался сзади — громадная темная тень с человеческими очертаниями, в три раза выше самого высокого дерева, которое Блюме доводилось видеть; он широко шагал на длинных ногах и таращился на нее глазами, похожими на тусклые звезды.

Сгорбленная старушка с волосатыми подергивающимися пауками вместо рук при виде Лилит отступила на обочину, опустила глаза и сделала реверанс, но как только Лилит прошла, уставилась на Блюму своими блестящими, совершенно черными глазами. Блюме показалось, что старуха прячет усмешку.

Их становилось все больше и больше: стая гогочущих крылатых тварей; громадная змея, медленно скользящая по снегу; человек весь в язвах и нарывах, чья кожа трескалась и сочилась гноем при любом движении. И каждый оборачивался, чтобы взглянуть на Блюму.

Ей было очень неуютно. На что они таращатся?

Вокруг толпилось все больше и больше бесов — чешуя и когти, ропот и шепот. От страха у нее подкашивались ноги.

Несколько раз Блюме показалось, что ее дергают за волосы, и она провела рукой по голове — убедиться, что померещилось.

Все-все смотрят на нее. Почему они на нее смотрят?

Дело объяснялось просто: нервничая все сильнее, она прокусила губу до крови. А запах теплой крови привлекает демонов.

Шум все нарастал; там, где толпа была пореже, мелкие гоблины выли, орали, предлагали свои товары.

— Налетай! — вопили они. — Покупай!

Ни Лилит, ни лилины ни на миг не замедляли шагу, но Блюма ничего не могла поделать — вопли сами влетали в уши.

— Сюда! Продаю запах горных скал после долгого летнего дождя!

— Мелодия без начала и конца!

— А у меня крепкий сон!

— Налетай!

— Покупай!

Блюма замешкалась, но тонкий голосок одной из лилии шепнул ей в самое ухо:

— Не обращай внимания. Они слишком глупы для честной торговли. Да и чем им торговать? Одни воспоминания да враки.

— Воспоминания? — удивилась Блюма. — Как можно продавать воспоминания?

— Запросто, — фыркнула серая. — Подбираешь, когда они падают, а потом обмениваешь на что-нибудь ценное. В Дальнем Краю ненужные воспоминания — словно осенние листья, мертвецы легко их сбрасывают.

Блюма нервно ощупала плечи, одернула юбку: не обронила ли она что-нибудь?

— Да такие воспоминания и хранятся плохо, — добавила другая лилина. — Они успевают перезреть, пока попадут гоблинам в руки и дойдут до рынка, и быстро увядают.

— Тогда кому они нужны? — спросила Блюма.

— Ну демоны отчаянно хватаются за все, что добавит им сходства с людьми. Чем лучше скроешь свою истинную природу, чем приличнее выглядишь — тем проще заманивать людей в ловушку.

Блюма поежилась. Прямо перед ней на белом снегу розовели босые пятки Лилит.

Разнообразные демоны роились все гуще. Как река, вышедшая из берегов, устремились они на маленькое жабинское кладбище.

Если бы Блюма шла одна, ее унесло бы общим потоком, но путешествие с Лилит и ее сестрами имело свои преимущества: Лилит все знали и не без оснований опасались. Толпа расступалась, чтобы дать ей пройти.

Впрочем, из-за крови на губах Блюмы взгляды нечисти все чаще останавливались на ней.

Вскоре демоны начали перешептываться.

— Лилит! Госпожа Лилит! — воззвал демон с прилизанными волосами, окруженный гурьбой хихикающих спутников.

Лилит неторопливо оглянулась.

— Пропустите его.

Серые кошки расступились и впустили в круг вкрадчивого демона.

— Чего тебе, Велиал? — спросила Лилит, даже не взглянув на него.

— Должен сказать, вам этот наряд очень идет. Новый, да?

За спинами кошек кто-то из свиты Велиала прыснул.

— Да нет, всегдашний. Что тебе нужно?

— Ну просто непривычно видеть вас с эскортом. Мне казалось, у вас нет иерархии. В сестринстве лилии все равны, не так ли?

Лилит вздохнула.

— О чем ты, Велиал?

— О вашей маленькой служаночке, — ответил сладкоречивый демон.

Блюме показалось, что все глаза в мире устремлены на нее. Лицо у нее горело.

— Блюма? Она мне не служанка.

— Кто же тогда? — поинтересовался Велиал. — Добыча? Одна из ваших новых затей?

— А вот это тебя совершенно не касается.

— Ваша Блюма чудно пахнет. Если вы принимаете предложения…

— Хватит, Велиал, — оборвала его Лилит, и сестры моментально оттеснили подлипалу. — Девочка не на продажу.

— Вы меня удивляете, Лилит, — отозвался демон. — Всегда считал вас разумной женщиной — насколько такое явление вообще возможно.

Его спутники захихикали.

— Прощай, Велиал, — сказала Лилит.

Они двинулись вперед, но Блюма заметила, как демон наклонился к одному из спутников и что-то прошептал, показывая на нее длинным наманикюренным пальцем.

Скоро имя Блюмы, сорвавшееся с губ Велиала, повторяла уже вся группка его прихлебателей.

Нацеленные на нее пальцы, подавленные смешки… Никакого сомнения. Ее имя передавалось в толпе. Блюма безотчетно закусила кровоточащую губу.

Чем ближе они подходили к воротам жабинского кладбища, тем гуще становилась толпа, тем представительнее были демоны.

По краям роились бесчисленные гоблины и бесенята — оскаленные пасти, кожистые крылья, — но те, что в центре, приукрасили себя остатками человеческой жизни: кто бледными мерцающими воспоминаниями, а кто поношенными платьями, ветхими плащами и другими, более существенными вещами.

Вот демоница, на лице которой навеки застыла ухмылка до ушей; вот демон, который завладел грязным рваным носком и устроил аукцион, окружив себя оравой яростно торгующихся покупателей…

Постепенно сходство с людьми становилось все явственнее. Тут были демоны, которых Блюма легко могла бы принять за живых людей, если бы лунный свет не проходил сквозь их кожу, обнажая хищную, прожорливую сущность.

Скоро галдящий поток демонов уперся в преграду — огромный шатер из алого и черного шелка. Внутри происходило торжество для избранных — самых древних и могущественных демонов, и оттуда доносилась оживленная разноголосица и сладкозвучная музыка. Разгуливали демоны в роскошных одеяниях, и легкий ветерок разносил вокруг манящие запахи.

Излишне говорить, что ближайший к Жабинску выход с кладбища был полностью перекрыт. Нечего было и надеяться пробраться в город, минуя шатер.

Не приняв участия в праздновании, не пройдешь дальше.

Однако в шатер пропускали далеко не всякого, и вокруг бурлила обиженная, беспокойная толпа.

Лилит приостановилась, лилины и Блюма придвинулись к ней ближе.

— Госпожа Лилит! — слегка поклонился привратник, огромный саблезубый людоед в красно-черной ливрее. — Владыка Азазель сочтет за честь приветствовать вас в своем шатре.

— Я вовсе не намерена оказать ему эту честь.