Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 39

Блюма застыла на месте.

Что это за звук? Будто рядом стучит дергающийся телеграфный ключ.

Но ведь здесь никого нет.

Никого?

Блюма еще больше испугалась и побежала, по-прежнему стараясь не шуметь. В спешке она не обратила внимания на то, что творилось в зале О, — разбитое окно в куполе, упавшие стеллажи в левом ряду.

А главное, она и не подумала обойти небольшую кучку снега в центре зала. Не подумала, что оставит следы.

К тому времени, как Блюма добралась до зала Ф и свернула в боковой проход, она уже мало что соображала. Теперь девочка была уверена: тут кто-то есть, кто-то за ней гонится, кто-то ее преследует, а она устала, устала, устала бежать, так долго она уже спасается бегством и так много жаждущих ее поймать — Темная Вестница и демоны, лилины и солдаты, и она готова, готова навсегда отказаться от имени, стать невидимой, неуловимой, — и вот тогда можно будет наконец передохнуть…

В зал ФБ она вбежала, уже не заботясь о том, слышно ее или нет. Свернула в девяносто четвертый ряд, миновала первые стеллажи, притормозила возле И, ну а вот и К, поднялась по лестнице, увидела седьмую полку, тома А, Б, В…

Вот он. Том Г.

Блюма еще раз сверилась с карточкой:

ФБ 94 К 7 Г 390.

Это он.

Блюма облегченно выдохнула и сняла том Г с полки. Спустилась вниз и торопливо перелистала книгу. Вот и 390-я страница.

Шрифт был мелкий, плотный. Будь у Блюмы силы задержаться в хранилище, чтение, возможно, увлекло бы ее. Но взгляд притягивало как магнитом короткое слово в правом нижнем углу страницы:

Вот оно. Слишком незначащее, слишком маленькое, пять буковок практически раздавлены тяжелым черным шрифтом.

Рука сама собой скользнула в карман юбки и наткнулась на холодный металл.

Как же положить свое имя в ложку?

У Блюмы возникла идея, но она не была уверена, что это разрешено. Точнее говоря, уверена, что не разрешено. Но она ведь затем сюда и пришла — унести кое-что из хранилища.

Бросив взгляд по сторонам, Блюма ухватила лист со страницами 389 и 390 и выдрала его из книги — осторожно, чтобы не повредить свое имя.

Готово.

Она поднялась к седьмой полке, всунула книгу на законное место над буквой Г и слезла.

Дело сделано. У нее в руках страница с именем. Осталось избавиться от него.

Блюма быстро сложила лист: пополам, вчетверо, в восемь раз, в шестнадцать. Теперь он поместится в ложке.

Но что-то ее беспокоило. Блюма пыталась убедить себя, что ее волнуют остальные слова на странице — имеет ли она право скормить их ложке? — но на самом деле ее мучило другое.

Ложка. Как она могла одновременно быть и не быть ответом на загадку стража? Чем она была и чем не была?

Но вообще-то каждая лишняя минута в этих стенах — риск. Может, просто забрать лист и разобраться с ним позже?

Да. Так она и сделает.

Блюма глубоко вздохнула и сунула сложенный листок поглубже в карман — пока что не в тот, где лежала ложка. Развернулась и пошла обратно вдоль девяносто четвертого ряда.

Но тут ее охватила неуверенность. Неужели так легко украсть страницу из книги Данталиона?

Надо это проверить. Удостовериться.

Она снова взобралась по шаткой лесенке, взяла том Г и спустилась с ним вниз. Перелистнула страницы — и сердце у нее упало.

Ну конечно! В книге торчал остаток вырванного листа, а рядом — его двойник, и на развороте со страницами 390–391 в правом нижнем углу 390-й стояло ее имя — Блюма.

Она судорожно сглотнула. Нужно что-то придумать, немедленно!

Но что?

Ноги сами понесли ее в центральный проход, и она бросила том Г на пюпитр в конце зала.

Вот оно, ее имя, издевательски таращится на нее как ни в чем не бывало.

Она медленно полезла в карман. Коснулась холодного металла. Вытащила ложку.

Похоже, ложка сама вела ее пальцы.

Блюма осторожно поднесла острый край ложки к последней букве своего имени и начала сцарапывать с бумаги засохшую краску.

Теперь Блюмино имя щепоткой темной пыли лежало в ложке.

Глубоко вдохнув, она крутанула ложку.

Подавила рвущийся из горла всхлип.

Ложка была пуста.

Сработало? Имени больше нет?

Как узнать?

Блюма осторожно вернула ложку в правый карман и только тут вспомнила про вырванный лист.

Дрожащими пальцами она вынула старательно сложенный листок из левого кармана и развернула.

В правом нижнем углу — там, где было ее имя, — пусто.

Блюма снова сглотнула ком в горле.

Она складывала украденный лист, когда услышала — по залу разнесся звук. Кто-то крикнул:

— Эй!

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Йегудой-Лейбом; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был не один.

Через дверь в дальнем конце базилики выходил высокий человек в черной шинели.

У Йегуды-Лейба подпрыгнуло сердце, и он выпалил, не успев подумать:

— Отец?

Человек был слишком далеко, чтобы услышать, он уже перешел в следующий зал, и Йегуда-Лейб бросился вдогонку.

Толку не было: пока он пробегал один зал, человек в черном исчезал в другом. Так повторялось снова и снова, зал за залом. С каждой дверью Йегуда-Лейб выигрывал от силы пару секунд. Он хотел окликнуть этого человека, привлечь его внимание, остановить, но не решался нарушить мертвую тишину библиотеки.

Оставалось только догонять.

Для Йегуды-Лейба нескончаемые залы Данталиона были не безграничным хранилищем знаний, но продуманной, тщательно выверенной конструкцией. Его внимание привлекали детали — пюпитры, лестницы, стеллажи, медные буквы, стопки совершенно одинаковых книг. Дальний конец каждого ряда полок упирался в стену, так что перемещаться можно было лишь по центральному проходу. Еще он заметил, что стеллажи двусторонние, а значит, в крайнем случае можно, отодвинув книги, пролезть между рядами.

К тому времени, когда Йегуда-Лейб добрался до зала О, его зоркие глаза уже освоились с четкой планировкой залов Данталиона, но здесь явно что-то было не так, и он замедлил шаг, чтобы понять, в чем дело.

Буква О ни о чем не говорила неграмотному мальчику, и, подняв голову к потолку, он увидел лишь большущий пустой глаз: стекло было разбито внутри буквы, оставив зазубренный черный зрачок, через который с ночного неба падали хлопья снега.

Зато Йегуда-Лейб обратил внимание, что на полу не было осколков стекла. Кто-то, стало быть, позаботился их убрать. Но это не вязалось с опрокинутыми стеллажами, кучками снега на полу и разбросанными по полу книгами, страницы которых промокли, а местами даже смерзлись.

А может, стеклу просто не дали упасть? Но такое сделать непросто. И если кому-то понадобилось разбить окно, зачем вообще беспокоиться, чтобы стекло не упало? Йегуде-Лейбу пришли в голову лишь две причины: звук от падения стекла поднимет тревогу, а осколки под ногами станут опасным препятствием. И то и другое предполагало умышленное вторжение.

Опрокинутые стеллажи представляли собой нечто вроде ступеней, позволяющих проникшему сюда бесшумно спуститься вниз. Некоторые из валявшихся книг были мокрыми, но не промерзшими, а значит, вторжение произошло относительно недавно; при этом на снегу в центре зала отпечатались лишь одни следы, маленькие и узкие, и они вели вглубь хранилища.

Все это наталкивало на пугающую мысль: вломившийся еще здесь.

Но времени для раздумий не было. Нужно поторопиться, если он не хочет упустить человека в черном.

Перелезая через пустые полки упавших стеллажей — чтобы не оставлять лишних следов, Йегуда-Лейб поспешил в следующий зал — и как раз успел увидеть полы черной шинели, исчезнувшей за дальней дверью. Он прибавил ходу, но в следующем зале пришлось притормозить: незнакомец не исчез, как двадцать раз до того.