Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 16

Сталин взял список. Напечатан на машинке, два столбца: фамилия, имя, отчество, специальность, текущее местонахождение. Без малого двести строк. Двести человек, которые в эту минуту стояли в окопах, или преподавали в эвакуированных университетах, или работали на заводах, или лежали в госпиталях. Каждый из них, по мнению Курчатова, был нужен здесь, на объекте, для работы, смысл которой Сталин не мог объяснить никому, кроме себя.

Он листал список медленно. Фамилии, звания, адреса. На седьмой строке остановился.

«Тамм Игорь Евгеньевич, 1895 г.р., физик-теоретик, доктор наук, профессор МГУ. Капитан, 54-я стрелковая дивизия, Волховский фронт.»

Сталин посмотрел на эту строку и подумал о том, что в учебнике, который он читал в казарме, Тамм Игорь Евгеньевич получил Нобелевскую премию по физике в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году за работы по черенковскому излучению. Сейчас ему было сорок шесть лет, он был капитан на Волховском фронте. Может быть, в эту минуту стоял в окопе по колено в воде, или лежал за бруствером, или шёл в атаку, или был уже ранен, или убит. Если убит — не будет Нобелевской. Не будет черенковского излучения. Не будет работы, которая изменит физику.

Всё зависело от одной подписи на одном листе бумаги.

Лист лежал перед Сталиным. Перо рядом.

— Сроки, — сказал он.

— Первый реактор — к концу сорок третьего, если будет графит и люди. Бомба, первое изделие, — к сорок пятому или сорок шестому. Если всё пойдёт по плану. Если не пойдёт — позже.

— А немцы?

Курчатов потёр бороду. Жест привычный, машинальный, жест человека, который думает о том, о чём думает каждый день и о чём не хочет думать, потому что думать об этом означает бояться, а бояться учёному нельзя: страх мешает считать.

— Гейзенберг, — сказал он. — Вернер Гейзенберг. Мы переписывались до войны. Он умнее меня в теории. Но я, может быть, лучше в организации.

Он помолчал.

— Вопрос не в Гейзенберге. Вопрос в том, даст ли Бек ему ресурсы. Гитлер не давал, считал физику еврейской выдумкой. Бек другой человек. Артиллерист, инженер по складу ума. Такие понимают, что такое расчёт. Если он даст Гейзенбергу то, что Гитлер не давал…

— Могут опередить?

— Могут. Это гонка, товарищ Сталин. И мы в ней не впереди.

Сталин закрыл папку. Посмотрел на Курчатова. Тот стоял у доски, в ватнике, с бородой, с руками, испачканными мелом, и ждал. Не просил. Не торопил. Ждал, как ждут люди, которые сделали всё, что могли, и теперь зависят от решения другого.

— Игорь Васильевич. Список подпишу. Людей снимут с фронта, дайте две недели. По графиту — поговорю с Челябинском, что-нибудь придумаем. А Табошар… — он помедлил. — Дам указание: дорога, люди, техника. К осени должна пойти руда. Не конголезская, беднее, но своя. И без подводных лодок в Атлантике.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не благодарите. Работайте. И ещё одно: не торопитесь. Но не медлите. Это разные вещи.

Курчатов кивнул. Он понял. Не торопиться означало не делать ошибок, потому что каждая ошибка в работе с ураном стоила месяцев. Не медлить означало не ждать идеальных условий, потому что идеальных условий на войне не бывает, и тот, кто ждёт идеального, не получает ничего.

Сталин подписал список. Перо было казённое, стальное, чернила фиолетовые, подпись короткая, острая, с длинным хвостом на последней букве. Без малого двести человек, которые ещё не знали, что их жизнь изменилась.

Обратно Сталин ехал молча. Поезд шёл через лес, потом через степь, потом через Свердловск. За окном снова мелькали заводы, дымы, эшелоны, женщины на платформах. Всё работало, всё составляло ту машину, которую он строил шесть лет и которая теперь шла сама. Атомный проект, объект номер одиннадцать, был частью этой машины — той частью, которая ещё не существовала в полном виде, которая пока состояла из двух бараков в уральском лесу, трёх десятков физиков, полутораста тонн оксида урана в хранилище и горстки обогащённого материала, из которого каскад выжимал нужный изотоп по грамму в неделю. Часть, которая не изменит эту войну, но изменит всё, что будет после неё.

Сталин думал о Курчатове. О Тамме. О Гейзенберге. О Беке, который мог дать Гейзенбергу то, чего не давал Гитлер. О гонке, которая началась и которую нельзя было проиграть. О том, что сто девяносто восемь человек, снятых с фронта, оставят в своих ротах и взводах сто девяносто восемь пустых мест. Кто-то из-за этого погибнет. И эта гибель тоже будет на его совести, как всё остальное в этой войне.

Под Горьким в окне появилась Волга, широкая, ещё под льдом, и рассвет над ней был розовый, мартовский, и поезд шёл к Москве.

Глава 9

Карандаш

Утро восемнадцатого марта в кабинете Сталина начиналось, как начиналось каждое утро с двадцать второго июня: с папок. Поскрёбышев приносил их к семи, раскладывал в три стопки (срочное, важное, текущее) и уходил, бесшумный, как тень. Сталин читал до девяти, делая пометки на полях тем же карандашом, каким пользовался настоящий Сталин двадцать лет до него: коротко, остро, без лишних слов.

В срочной стопке лежали две телеграммы. Первая, от Мерецкова с Волховского: подвоз в Ленинград стабильный, норма хлеба поднята до восьмисот граммов, промышленность восстанавливается. Короткая телеграмма, сухая, из тех, за которыми стоят месяцы работы и тысячи людей, но которые читаются за полминуту. Сталин поставил галочку: принято, к сведению.

Вторая, от Молотова. Обмен пленными через Красный Крест идёт по графику. Третий эшелон отправлен вчера, четвёртый формируется. Делегат Жюно доволен условиями, доклад в Женеву положительный. Иден передал через Майского: Лондон наблюдает. Отдельная записка от Берии: британская пресса пишет об обмене сдержанно, американская с интересом, шведская с одобрением. Общий тон: «русские ведут себя цивилизованно». Берия добавил от руки, мелким почерком: «Бек получает то, что хотел. Пока в наших пределах».

Сталин отложил записку. Бек получает. Пока в наших пределах. Пока.

В важной стопке лежала папка Василевского с планом весенних операций. Та самая, которую Сталин показывал Шапошникову третьего марта и которая вернулась с пометками на полях. Шапошников правил мало: два уточнения по тыловым расчётам и одну поправку к графику артподготовки, тем же ровным, аккуратным почерком, который за последний месяц стал мельче, как становится мельче голос у человека, которому не хватает дыхания. Василевский принёс папку восьмого марта, с дополнениями, и на первой странице, в правом верхнем углу, было написано его рукой, карандашом: «А если не Кременчуг?»

Пять слов. Вопрос, не утверждение. Сталин перечитал их и закрыл папку. Василевский придёт в девять. Через двадцать минут.

Он встал, подошёл к карте на стене. Южный участок фронта, от Орши до Чёрного моря. Красные флажки по восточному берегу Днепра: Кирпонос, четыре армии, полмиллиона человек. Синие по западному: Клейст, отступивший за реку в январе, окопавшийся, укрепившийся. Между ними лежала полоса воды, широкая, извилистая, с островами и отмелями, с пойменными лугами, которые через месяц зальёт половодье, а через два высохнут, и земля станет твёрдой, и можно будет ехать.

Кременчуг. Флажок стоял там, где сходились три дороги к воде, стояли пристани, и ширина реки позволяла навести переправу за ночь. Левый берег, наш, был низкий, плоский, удобный для накопления войск. Правый, немецкий, поднимался над водой крутыми глинистыми откосами, изрезанными оврагами, и тот, кто сидел наверху, видел всё, что делалось внизу, на километры. Всё очевидно. Всё удобно для подвоза. И всё — на виду у тех, кто смотрит сверху.

Триста километров южнее — Запорожье. Флажка там не было.

Без пяти девять в дверь постучал Поскрёбышев.

— Товарищ Василевский прибыл.

— Пусть войдёт.

Василевский вошёл с папкой в руке и с тем лёгким полупоклоном, который отличал его от всех, кто входил в этот кабинет: не подобострастие, а привычка, въевшаяся за двадцать лет штабной работы. Сел напротив Сталина. Положил папку на стол, но не раскрыл. Ждал.