Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 17

— Я прочитал вашу надпись, — сказал Сталин.

Василевский чуть выпрямился. Руки на папке лежали ровно, но большой палец правой слегка двигался по корешку.

— Да, товарищ Сталин. Это… предварительная мысль. Не оформленная. Возможно, ошибочная.

— Оформите.

Пауза. Василевский раскрыл папку, но достал не чистый лист, а пачку аэрофотоснимков, перевязанную шпагатом. Развязал, разложил на столе. Зернистые, серо-белые; на них были видны излучины реки, острова, тёмные пятна леса.

— Я попросил авиаразведку снять участок от Днепропетровска до Запорожья, — сказал он. — Две недели назад. Не докладывал — не знал, куда это приведёт.

— Две недели, — повторил Сталин. Не упрёк. Констатация.

— Две недели. Я хотел сначала понять сам, прежде чем… Борис Михайлович написал кременчугский план. Он безупречен. Я не имею права прийти к вам с сомнением, пока у сомнения нет основания.

Он замолчал. Потом, как будто решившись, взял карандаш, мягкий, с зелёной полоской на корпусе, и провёл линию на карте от Кременчуга вниз по Днепру, на юг, мимо Днепропетровска, мимо излучины, до точки, где река расширялась.

— Кременчуг, — сказал он. — Борис Михайлович разобрал его в деталях. Три дороги к воде, подвоз налажен, Кирпонос рядом. Но правый берег — их — высокий, наш — низкий. Мы переправляемся снизу вверх, под наблюдением. Всё правильно по логистике. И всё это видит Гальдер.

Он постучал карандашом по карте, легко, как стучат по столу, когда хотят подчеркнуть слово.

— Гальдер — не Гитлер. Он не будет ждать удара и реагировать. Он его предвидит. Кременчуг — единственное место, где у нас сходятся дороги, пристани и подвоз. Значит, туда пойдёт лучшее: артиллерия на обратных скатах правого берега, пулемёты в капонирах на кромке обрыва, танки за первым гребнем. Минные поля на пойме. И резерв — на расстоянии одного марша, чтобы контратаковать, когда мы завязнем на переправе. Они сидят наверху, мы лезем снизу. Классическая оборона.

— Борис Михайлович сказал то же самое? — спросил Сталин.

— Нет. Мы не обсуждали. Я к нему с этим не ходил. — Василевский помедлил. — Но Борис Михайлович прав. Если бить в Кременчуг — бить нужно именно так, как он описал. Корректировщики на островки, провод по дну. Тяжёлая артиллерия с закрытых позиций, навесной огонь. Это сработает. Мы прорвём.

Сталин ждал. Василевский посмотрел на снимки, разложенные на столе. Провёл пальцем по одному из них, по белой полоске, которая была островом.

— Но я не уверен. — Он сказал это тихо. Штабной офицер, выросший при Шапошникове, не имеет права говорить «не уверен». Он приходит с ответом, не с вопросом. А этот пришёл с вопросом — и стоило ему это двух недель тайной авиаразведки и надписи на полях, сделанной карандашом, не чернилами.

— Цена будет высокой, — продолжил он, уже твёрже. — Очень высокой. И после прорыва — что? Открытая степь, в которой немецкие танки маневрируют лучше наших. Клейст ударит с фланга, будет встречный бой, и мы потеряем людей на том берегу так же, как теряли бы при штурме.

Он провёл карандашом линию южнее. Триста километров. Линия остановилась на Запорожье. Рука была не совсем тверда. Мысль, которую он произносил вслух, ещё не стала мыслью до конца, а была чем-то средним между догадкой и расчётом. Расчёт был его территорией. Догадка — чужой.

— А здесь — другое. Река широкая, берега низкие, рельефного преимущества нет. Переправа технически сложнее. Но Гальдер не ждёт нас здесь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что нет смысла. Наши главные силы у Кременчуга, перебросить их незаметно на триста километров — задача, которую немецкая разведка не может пропустить. Колонны, эшелоны, пыль на дорогах. Это видно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы не было видно.

— Именно. Нужно, чтобы Гальдер до последнего думал — мы идём на Кременчуг. Демонстрация: понтоны, артиллерия, ложные колонны. Радиообмен, который немецкие слухачи перехватят и поверят. А настоящая переброска — ночью, малыми группами, по просёлкам.

Василевский говорил быстрее, чем обычно. Сталин заметил, что ускорение началось минуту назад, когда карандаш коснулся Запорожья: с этого момента Василевский перестал излагать доклад и стал думать вслух, сам ещё не зная, куда мысль его выведет. Шапошников так не делал. Шапошников приходил с готовым. Василевский пришёл с процессом, и в этом было что-то, чего в этом кабинете ещё не бывало.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на излучину Днепра у Запорожья, на острова, разбросанные по руслу, как камни в ручье.

— Подождите, — сказал он. — Вот эти острова. Они большие?

— Да. — Василевский взял один из снимков, положил поверх карты. — Их там больше десятка. Вот этот, — он ткнул карандашом, — восемьсот метров в длину, лес, кустарник. И этот, южнее, — триста метров, но с высотой, можно поставить наблюдателя. Я пока считал в уме, без штаба. Можно использовать как промежуточные базы. Ночью высадить передовые группы, накопить на островах пехоту, сапёров, средства переправы. А потом — одновременно, с островов и с берега, на широком фронте.

— На каком фронте? Двадцать километров?

— Двадцать. Может, больше. Гальдер не сможет накрыть артиллерией всё сразу. Ему придётся выбирать, и пока он выбирает — мы уже на том берегу.

— А плотина? — спросил Сталин. — ДнепроГЭС стоит выше по течению. Если взорвут — что с переправой?

Он знал, что плотина цела. В сентябре, когда Кирпонос отходил за Псёл, сапёры запрашивали разрешение на подрыв, стандартная процедура при отступлении. Сталин запретил. Волков помнил, чем кончился подрыв в той, другой истории: тысячи своих, солдат и беженцев ниже по течению, о которых никто не подумал, когда нажимали на рукоятку. Одно слово на телеграмме: «Запрещаю.»

Василевский посмотрел на карту. ДнепроГЭС, серая полоска поперёк реки, севернее города.

— Вот это и есть главная проблема, товарищ Сталин. Если немцы взорвут — вода хлынет вниз по течению, и переправа станет невозможной на несколько суток. Может, дольше. Значит, плотину нужно или захватить, или блокировать подходы, чтобы их сапёры не подошли с зарядами. Отдельная операция, одновременно с переправой.

— И всё это вместе — немалый риск.

— Риск, — согласился Василевский. И замолчал, и опустил карандаш на стол, и Сталин увидел, что острие чуть дрожит, на миллиметр. — Но и Кременчуг — риск. Только другой. Там мы рискуем людьми, здесь рискуем замыслом. Вопрос в том, что нам дороже.

Оба молчали. Думали об одном. Ждали, кто скажет первым.

— Кирпонос справится? — спросил Сталин.

— Кирпонос осторожен. Ему нужен план, расписанный до батальона. Если дать такое и дать время — справится. Но ему нельзя менять план на ходу, он не из тех, кто импровизирует. Значит, план должен предусмотреть всё: и плотину, и контрудар Клейста, и распутицу, и случай, если демонстрация не обманет.

— А если демонстрация не обманет?

— Тогда отменяем и возвращаемся к Кременчугу. Теряем две-три недели, но людей не теряем. Лучше потерять время, чем армию.

Это было сказано просто, без нажима, но Сталин услышал в этих словах то, что слышал от Шапошникова: армия дороже города, дороже срока, дороже амбиции. Василевский учился у правильного человека. Герои выигрывают битвы. Штабисты выигрывают войны. И Шапошников, зная это, вырастил преемника из своего материала, не блестящего, а надёжного.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Допустим, мы на том берегу. Что дальше?

Василевский встал, подошёл к карте на стене. Выпрямился, по-другому, чем входил, без полупоклона, с карандашом в руке, как с указкой. Его выслушали и не отвергли. Для него этого было достаточно.

— После захвата плацдарма — удар на север, вдоль западного берега. Не в степь, а по берегу, где дороги, где мосты, где снабжение. В тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга и ждут нашего лобового удара. Клейст окажется между двух огней: Кирпонос давит с юга, а с фронта — те силы, что остались у Кременчуга для демонстрации. Не лобовой удар — охват.