Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 2

— Сто двадцать — сто пятьдесят тысяч наших людей. Которых сейчас не кормят, или кормят плохо, и которые к весне, если ничего не делать, начнут умирать. От тифа, от истощения, от того, что в лагерях нет медикаментов.

— Так точно.

— А если Красный Крест войдёт в лагеря — их начнут кормить, потому что Бек не сможет морить людей голодом под наблюдением женевских делегатов. Это не Гитлер. Бек — офицер, он понимает, что такое Женевская конвенция, и он знает, что если делегаты увидят трупы, об этом через два дня напечатает каждая газета в мире.

— Согласен.

— Тогда вот что. Мы соглашаемся. Но не напрямую с правительством Бека. Через Красный Крест. Мы отвечаем не Беку — мы отвечаем Комитету. Обмен — через Комитет. Допуск в лагеря — через Комитет. Никакого дипломатического признания. Никакого двустороннего контакта. Красный Крест как посредник, и только. Мы работаем с Женевой, не с Берлином.

Молотов записывал в блокнот. Поднял глаза.

— Это тонко. Бек получает обмен, которого хотел, но не получает признания, которого хотел. Канал работает, но через Женеву, не через Стокгольм. Это снижает политический вес жеста.

— Именно. И ещё одно. Мы не ждём, пока Бек пришлёт следующее предложение. Мы сами формулируем, что обмен — это гуманитарная мера, не имеющая отношения к политическим вопросам между двумя правительствами. Мы это пишем в ответе прямым текстом. Чтобы зафиксировать: обмен пленными — не шаг к переговорам. Это отдельная, самостоятельная вещь. Кто попытается связать одно с другим — тот перечитает наш ответ.

— Это закроет канал для зондажей?

— Нет. Канал останется. Но любой следующий шаг Бека будет начинаться с нуля, а не с этого обмена. Мы каждый раз будем отвечать: обмен — одно, политика — другое. Устанете повторять — я буду повторять.

Молотов кивнул. Записал последнюю строчку в блокнот.

— Хорошо, товарищ Сталин. Я подготовлю проект ответа. К полудню принесу.

— Ещё одно, Вячеслав Михайлович. Наш ответ идёт через Красный Крест, но копию — британскому послу. Лично. Чтобы Черчилль знал, что мы не торгуемся, а возвращаем людей. И через Майского — американскому послу. Чтобы Рузвельт тоже видел: это гуманитарное, не политическое. Нас нельзя будет обвинить ни в сговоре с Беком, ни в бесчеловечности.

— Понял, товарищ Сталин.

Молотов встал. Закрыл блокнот, убрал во внутренний карман пиджака. У двери остановился.

— И ещё. Если Бек через месяц-два предложит следующее — зондаж, перемирие, ноту. Что отвечать?

— По обстоятельствам. Но принцип — тот же. Каждый жест Бека — сам по себе. Ни один из них не является ступенькой к следующему. Мы не поднимаемся по его лестнице. Мы стоим на своём этаже. Если он хочет к нам подняться — пусть построит свою лестницу и покажет, что на ней. Но мы по его ступенькам не пойдём.

— Понял.

Молотов вышел. Сталин остался один. Сидел минуту за столом, смотрел на конверт с красным крестом, который лежал перед ним. Потом встал, подошёл к телефону на отдельном столике у двери, снял трубку, попросил соединить с квартирой Шапошникова на Грановского.

Шапошников ответил с третьего гудка. Голос тяжёлый, с одышкой, с тем сухим прерывистым свистом в груди, который Сталин в течение последнего месяца слышал в каждом своём разговоре с маршалом и который в его прежней истории, не в этой, тогда означал бы скорый конец, потому что в той истории Шапошников умер в марте сорок пятого, а сейчас, по этому свисту, можно было предположить, что в этой истории раньше. Может быть, в этом году. Может быть, к лету.

— Борис Михайлович.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Я к вам приеду. Через сорок минут. Открыто, не секретно. Подождите, никуда не уезжайте.

— Подожду, товарищ Сталин.

Сталин положил трубку. В подобных разговорах он Шапошникова всегда называл «Борис Михайлович», потому что Шапошников был по возрасту его сверстник, и потому что они оба в этой войне были люди, которые знали, что войну нельзя выиграть на одном Шапошникове или на одном Сталине, и в этом совместном знании было то, что в обычной жизни составляет основу мужской дружбы, и что в кабинете Сталина за пять с половиной лет складывалось без слов, в виде двусторонней привычки уважать друг друга. Шапошников за эти годы стал для Сталина-Волкова единственным человеком, кому он мог доверять штабную работу полностью, и рядом с которым не нужно было играть. И Шапошников, старый офицер (школой Брусилов, опытом Гражданская, профессией войны вся жизнь), был ровно тот человек, который сам не играл и не любил, когда играют другие. На этом совпадении они и держались.

Через сорок минут Сталин сидел в машине, по пути на улицу Грановского. Машина шла медленно, потому что снег падал гуще, чем утром, и видимость была плохая, и шофёр Митрохин, тридцати восьми лет, личный шофёр Сталина с тридцать восьмого года, ехал осторожно, не превышая сорока километров в час. Сталин сидел на заднем сиденье, не курил (в машине курить было неудобно, а форточка зимой закрыта), смотрел в окно. Москва шла мимо: пустые улицы, светомаскированные окна, редкие прохожие в шинелях и ватниках, грузовики с боеприпасами, санитарные машины. Город воюет. Город живёт.

Он думал о Шапошникове. В прежней истории его собственной памяти Шапошников был для Сталина ценнейшим работником, и Сталин, тот, прежний Сталин, его уважал так, как уважают только тех, кто абсолютно компетентен в своём деле и не претендует ни на что, кроме этого дела. В этой истории то же самое, плюс то, что Волков знал заранее, какой вес имеет каждое слово Шапошникова, и пользовался этим знанием. И в эту минуту, восьмого января сорок второго, когда Шапошникову было шестьдесят лет, и здоровья оставалось мало, и Василевский уже месяц как был приставлен к нему как заместитель и принимал часть его обязанностей, Сталин ехал на улицу Грановского не для того, чтобы получить совет (совет он уже получил в разговоре с Молотовым), а для того, чтобы сказать Шапошникову: Бек сделал первый ход, я ответил, и война продолжается. Шапошников должен это услышать первым из военных, потому что Шапошников за войну отвечает.

Машина остановилась у дома номер три по улице Грановского. Сталин вышел. Шофёр остался в машине. Охрана (два человека из НКВД) поднялись на лифте за Сталиным до третьего этажа, остановились у двери Шапошникова, заняли позиции, как было положено. Сталин позвонил в дверь.

Открыла жена, Мария Александровна Шапошникова, шестидесяти одного года, в халате (он приехал не в служебное время, и в квартире одевались по-домашнему), с лицом, которое за последние месяцы стало серым, как у всех женщин, ухаживавших за тяжелобольными мужьями в долгий период их умирания. Она кивнула, не сказав «здравствуйте» и не сказав «проходите», потому что и того и другого в её положении не нужно было; просто отступила, пропуская.

Сталин снял шинель, отдал ей. Прошёл по коридору. Шапошников был в кабинете, небольшой комнате с книжным шкафом во всю стену, с письменным столом у окна и с глубоким кожаным креслом в углу, в котором он сидел в этот час. На столе перед ним была открытая карта, но он на неё не смотрел; он сидел в кресле, в халате поверх рубашки, в тёплых домашних туфлях, и читал книгу, ту самую «Брюсиловский прорыв», которую Брусилов сам подарил ему в двадцать втором году с автографом, и которую Шапошников возил с собой по всем гарнизонам уже двадцать лет.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Шапошников сделал движение, чтобы встать, но Сталин махнул рукой:

— Сидите, Борис Михайлович. Сидите.

Сталин сел в кресло напротив. Между ними, между двумя креслами, был низкий журнальный столик, на котором стояла керамическая чашка с остывшим чаем, лежали очки в роговой оправе и стояла плошка с лекарствами: несколько белых таблеток, ампула, пипетка, маленький флакон. Лекарства были разложены в том порядке, в каком их нужно было принимать в течение дня, и Сталин это понял с одного взгляда, потому что у него была привычка замечать вещи на столе у людей, и эта привычка много раз помогала ему в его работе.