Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 3

— Борис Михайлович. Бек сделал первый ход. Обмен военнопленными. Через Красный Крест. Полный обмен, без ограничений.

Шапошников кивнул, не улыбнувшись. У него вообще в эту неделю не было сил улыбаться, потому что одышка отбирала у него ту резервную силу, которая обычно идёт у людей на улыбки и на любезности; он экономил силу для разговоров о деле.

— Мы согласились?

— Согласились. Через Красный Крест, не напрямую. Без признания правительства. Гуманитарное, не политическое.

— Правильно, — сказал Шапошников. — Отказать было нельзя. А напрямую — рано.

Он помолчал. Подышал. И сказал то, что не сказал бы Молотов, потому что Молотов отвечал за дипломатию, а Шапошников отвечал за войну, и он смотрел на этот обмен с другого конца — не с конца дипломатического торга, а с конца военных операций.

— Бек этим покупает время, товарищ Сталин. Обмен пленными — месяц-полтора на организацию. Красный Крест в лагерях — ещё месяц. Зондаж — ещё месяц. За эти три-четыре месяца его армия окапывается на новой линии, получает пополнение, перевооружается. Каждый день паузы в нашу сторону — это день работы для их сапёров на Двине. Это расчёт.

— Знаю, Борис Михайлович.

— И всё равно нужно было соглашаться. Потому что наши люди в их лагерях — это не абстракция. Это люди, которых нужно вернуть. Расчёт Бека — это расчёт Бека. Наш расчёт — другой.

— Наш расчёт — какой?

— Наш расчёт — что война продолжается. Что обмен пленными не меняет ни одного нашего плана. Что Конев готовит весеннее наступление, и Рокоссовский готовит, и Кирпонос готовит. Что Бек может обмениваться пленными сколько угодно, а наши армии всё равно пойдут вперёд, когда будут готовы. И что каждый наш солдат, вернувшийся из плена, через три месяца будет снова в строю. Это тоже расчёт, только наш.

Сталин кивнул. Они оба были на одной странице. Это было хорошо, потому что маршалу не нужно было объяснять то, что он понимал и без объяснений.

— Сколько мы можем выдержать?

— Не знаю. Вы знаете лучше меня.

Шапошников опять помолчал. Дышал. Свист в груди был отчётливый, и Сталин слышал его через комнату, как слышат старые часы, у которых пружина садится.

— Можем выдержать. Если темп наших операций будет правильный. Если каждый удар будет рассчитан. Если не будет искушения ударить сразу по всему фронту, а соблазн будет, потому что успех кружит голову. Если Жукова и Мерецкова будем держать на главных направлениях, а остальных — на фиксирующих. Если резервы пойдут не в первый эшелон, а будут накапливаться. Тогда — да, можем выдержать. До сорок четвёртого, до сорок пятого. Может быть, дольше. Это работа на годы, на расчёт, на терпение. На крупные и редкие удары, не на много мелких.

— Эту работу — кому я её поручу, Борис Михайлович?

Шапошников посмотрел на него. Глаза у него были голубые и в этот момент очень ясные, потому что одышка не мешает глазам, и старый штабной офицер, понимавший свой возраст и своё состояние, в этот вопрос Сталина смотрел не с горечью и не с просьбой, а с прямотой, которая была у него профессиональной чертой и оставалась с ним до последнего.

— Василевскому. Александр Михайлович работает рядом со мной два месяца. Он принимает дела постепенно. К весне он будет готов взять на себя начальника Генштаба полностью. Я останусь — пока буду в состоянии — в качестве военного советника при вас. По мере возможности.

— Он готов?

— Готов. Я его знаю с двадцать четвёртого года. Это работник вашей школы — спокойный, точный, без амбиций, фиксирующий. Не герой, не вождь, не оратор. Штабист. Который вам нужен.

— А вы, Борис Михайлович?

И вот здесь, на этот вопрос, Шапошников ответил с той прямотой, какая в их разговорах с Сталиным была установлена с самого начала, ещё с тридцать девятого года, и от которой ни один из них не отступал.

— Я работаю, пока могу. Может быть, ещё несколько месяцев. Может быть, год. Дольше — врачи не обещают. Ничего страшного — я свою войну отслужил.

— Вы её ещё не отслужили, Борис Михайлович. Война продолжается.

— Та, которая — для меня — уже отслужил. Дальше — Василевский. И я ему помогу, сколько смогу. А вы — продолжайте. Делайте то, что делаете. Это правильно.

Шапошников медленно протянул руку и положил её на руку Сталина, лежавшую на столике. Движения его утомляли. Это было не по-сталински: Сталин не любил, чтобы его трогали, и это знали все, включая Шапошникова. Но Шапошников знал и другое. Они оба были старики, хоть Сталин ещё и не до конца верил в это, и рукопожатие между ними было больше, чем нарушение этикета. Это был жест, в котором всё, что они вместе сделали за пять с половиной лет, и всё, что они ещё не успели сказать друг другу, и всё, что им предстояло, собиралось в одно.

Сталин не убрал руки. Шапошников держал.

Минуту они так сидели. Потом Шапошников отнял руку, медленно, и сложил снова обе на коленях.

— Ну, идите, товарищ Сталин. У вас работа. У меня — лекарства.

— До свидания, Борис Михайлович.

— До свидания.

Сталин встал. Постоял секунду, глядя на маршала в кресле. Хотел сказать что-то ещё, но не сказал, потому что говорить было нечего: всё уже было сказано рукопожатием. Потом повернулся, вышел из кабинета, в коридоре оделся, кивнул Марии Александровне (та снова молча кивнула в ответ), и вышел из квартиры. Спустился на лифте. Сел в машину.

— Кремль, — сказал он Митрохину.

Машина тронулась. Сталин сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Снег падал сильнее, чем когда он ехал сюда, и фары встречных машин в этом снегу размывались жёлтыми пятнами. Он думал, что Шапошников — последний человек этого поколения, которое начало работать с ним в тридцатых, и что после Шапошникова придёт другое поколение, и что это поколение (Василевский, Антонов, Штеменко) будет в каком-то смысле рабочее, не великое, и от него не нужно будет тех широких творческих жестов, которые были у Шапошникова с его картами генштаба и которые Сталин-Волков застал ещё в полную силу. Будет другая школа. Тщательная, кропотливая, тихая. Школа, которая выиграет эту войну, если её правильно вести. И ему, Волкову, нужно будет работать с ней, и работать не так, как он работал с Шапошниковым, а по-новому, потому что новые люди требуют новых отношений.

Война продолжалась.

В Кремле, в своём кабинете, к двенадцати дня Сталин получил от Молотова проект ответа. Переплёт серой папки, две страницы машинописного текста на французском (рабочем языке Красного Креста) и русском. Сталин прочитал. Сделал одну поправку карандашом: в формуле о допуске в лагеря уточнил «включая все лагеря на территории Советского Союза без исключения», потому что Волков знал, что без этого слова «все» начнутся попытки выбирать, и решил закрыть лазейку заранее. Подписал. Передал обратно Молотову.

— Сегодня же, — сказал. — Через Красный Крест, без задержки.

— Сегодня же, — подтвердил Молотов.

— И копии — послу британскому и послу американскому. Лично, под расписку, к концу дня.

— Сделаем.

Молотов забрал папку и ушёл.

К вечеру восьмого января в Женеве делегат Международного Комитета Красного Креста передал советский ответ германской стороне через установленные каналы. К ночи восьмого января текст был передан по шифрованному телеграфу в Берлин. К утру девятого января ответ лежал на столе у Бека.

К утру девятого января также Идену в Лондоне и Хэллу в Вашингтоне был известен текст. Британская и американская реакции были предсказуемы: «разумно и осторожно», «не наше дело, мы на Тихом», «канал открыт, но не дипломатический — гуманитарный».

К утру девятого января все, кому полагалось знать, знали.

И теперь оставалось только ждать, какой будет следующий ход Бека. Потому что первый ход был сделан, и ответ на него дан, и обмен начнётся через неделю-две, и тысячи людей с обеих сторон пойдут домой, и это будет правильно, и это будет, впервые за полгода, не война, а что-то другое, у чего пока не было названия. Не мир, нет. Не перемирие. Но просвет. Тонкая светлая полоска между двумя тёмными стенами, через которую можно увидеть небо, если прищуриться.