Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 6

Теперь, когда «ангел» лежал на мху – так мягко туда уложенный, как будто была опасность, что он может проснуться и испугаться, – Лютер ощутил укол в сердце. Оно заболело, как будто кто-то задел в нем осколок и слегка повернул его. Горло у него сжалось, но потом этот момент прошел. Привычка оказывает успокоительное действие. Боль возвращается, как комета, траектория которой растягивается на годы, что хотя и удлиняет интервалы между ее появлениями, но не оставляет надежды, что когда-то она улетит совсем. Ни прощения, ни избавления.

Лютер натянул свои латексные перчатки.

Глаза у нее янтарного цвета. Они могли быть имитацией стекла, так они смотрели мимо его головы. Дождь прилепил ее темно-каштановые волосы к голове, джинсы Boyfriend Cut, типаж Холли Берри. Изящная – было первое впечатление Лютера, когда его взгляд пробежался по ее простертому телу, тренированная – второе. Мускулистая даже – мелкие привлекательные мускулы. Превосходные пропорции, одно к одному, можно было бы проводить время с этим телом, которое поразительно напоминало тело Джоди. Почти облегчение, что губы, подбородок и скулы позволяли заключить о ее мексиканском происхождении. Ее возраст? Неизвестен. Где-то около тридцати. Слишком обезображивающие царапины и ссадины, которые могли быть получены во время бега. Он пытался их прочитать – видел, как ветки стегали ее и колючки вонзались в кожу. Серьезными повреждениями она обязана, вероятно, сосне-лисохвосту, на которую упала. Ветки нанесли ей зияющие рваные раны, в которых уже обосновались мухи и крошечные личинки, усердно продолжая дело, начатое бактериями несколько часов назад. Зеленые стилеты проткнули ее плоть, по лбу и щекам тянулись тонкие разрезы, обильно кровоточившие и покрывшие ее лицо ржавой маской, из которой неестественно светились глаза. Трупные пятна и синяки переходили одно в другое, левая нога – вероятно, сломанная… Нет, совершенно точно сломанная.

Но отчего же она умерла?

Лютер полез в карманы ее джинсов, приподнял ее бедра и обследовал задние карманы. Смертное окоченение пока что ограничивалось веками и лицевыми мускулами, а тело еще оставалось послушным. В карманах ничего, кроме нескольких долларовых купюр. Правая ступня босая, на левой перепачканная в грязи кроссовка – вторая, вероятно, лежит на дне ущелья. Он повернул голову и увидел пару тонких ног в колготках противоестественного серо-коричневого цвета, какие обычно носит Марианна Хазерли. Санитар поставил в траву ее врачебный чемоданчик и поднял два пальца в знак приветствия:

– Хай, Лютер.

– Хай, Тед. – Лютер выпрямился, сразу сильно превзойдя ростом женщину с волосами мышиного цвета. – Доброе утро, Марианна.

– Чего уж тут доброго.

– Да просто рад тебя видеть.

– Ну-ну. – Она фыркнула. – Делать тебе больше нечего, что выполняешь мою работу?

Лютер заставил себя улыбнуться. Судебная медичка не так уж стара, как кажется, – ей нет и семидесяти, пытается он вспомнить, – но выглядит так, будто сама представляет случай из судебной медицины. У нее бледный цвет лица, и пахнет она одеждой, которую давно не меняли. Между пальцами налипли остатки шоколадного батончика. Не удостоив Лютера больше ни единым взглядом, она раскрыла свой чемоданчик.

– Вы строите теории, не принимая во внимание состав преступления. Это безответственно. Я слышала там, сверху.

– Как так? – удивилась Рут. – Мы просто про нее говорили.

– Вы про нее рассуждали, когда она еще висела на дереве.

Ледяного цвета глаза Рут оглядели Марианну. Лютер кивнул ей в сторону лесной дороги:

– Идем. Посмотрим на машину.

Водительская дверца внедорожника открыта. Пассажирская, наоборот, заперта, и теории Рут из-за этого снова грозит развал. В ее сценарии оба протагониста в ярости выскочили наружу, вместо того чтобы с трудом выбраться через сиденье другого. Машину покинул явно лишь один человек.

– «Безответственно!» – Рут дает волю раздражению. – Чего только мы не терпим от этой мелкой полевой крысы!

– Она свое дело знает, – говорит Лютер.

– Другие тоже знают свое дело. Нам надо было спросить Карла. Карл всегда хорош для первой экспертизы.

Лютер обходит внедорожник вокруг и осматривает почву.

– Первая экспертиза, говоришь?

– Честно, Лютер, мне что вдоль, что поперек, насколько Марианна знает свое дело и что силой своих рук она может превратить говно в печенье, когда это происходит в ее так называемом институте. А у нас тут есть шериф, следователь по убийствам, зачем нам еще это дерзкое огородное пугало? – Она набрала в легкие воздуха. – Которое к тому же еще и жрет на месте преступления.

«Потому что шериф из-за ревматизма больше не сядет в патрульную машину, – думает Лютер, – и тем более не выйдет из нее». Но это поучение он оставляет при себе. Рут принесла бы Карла Мара сюда на своем горбу, только бы избежать всякого контакта с Марианной Хазерли.

– Вот видишь. – Рут включает свою камеру на видео-модус. – На это тебе нечего сказать.

– Есть. Никто не может так точно определить момент наступления смерти.

– Это касается и ее собственной?

– Рут…

– Может, ты ее спросишь? Я бы хотела знать, когда снова выглянет солнышко и косули с зайчишками снова вернутся из леса…

Он обследовал почву перед водительской дверцей. Высоко над их головами сосны, ели и несколько черных дубов смыкались в сумрачный купол кафедрального собора, который довольно хорошо задерживал дождь. А то, что сквозь него просачивалось, впитывала опавшая хвоя, поэтому почва здесь не раскисла так, как внизу на склоне. Для следопытов это плохо, но потом он обнаружил несколько изрытых мест. То, что он увидел, укрепило его в подозрении, что за рулем сидел именно «падший ангел» и вогнал внедорожник в дугласию, чтобы как можно скорее пуститься в бегство. Бардачок стоял открытым. Инструкция по эксплуатации, ручка, бумага, рабочие перчатки и софитная лампа валялись на полу, будто кто-то выгреб все это наружу одним движением. Он заглянул в дверные полки в поиске мелочей, которые помогли бы как-то идентифицировать погибшую, откинул вверх заднюю дверцу и увидел лишь пустоту.

– Нам нужен еще кто-нибудь! – Пошел наверх к главной дороге, открыл дверцу патрульной машины и вызвал по рации командный пункт в Даунивиле. – Кимми, где подкрепление?

– Хм, да. Не так-то это просто, Лютер. – Птичий голосок Кимми звучал в стиле кантри – верный признак того, что прошлой ночью она давала Долли Партон[4] в театре «Юба». Точнее говоря, сьерра-вариант Долли Партон. Добавив в голос немного гелия, чтобы ей удалось невозможное: взвинтить болт пафоса еще выше, чем ее великий образец из Смоки-Маунтинс. Лютер не знал, говорит это за или против второй ее карьеры – в качестве певицы, – да и, честно говоря, ему было наплевать на это.

– У нас тут машина, полная всяких волос, волокон, отпечатков пальцев, черт знает чего еще. И разве Такер не говорил, что приедет немедленно?

– Да, ты знаешь, Такер – ну, он только что звонил.

Лютер ждет. Кимми ему симпатична, в иные дни он ее прямо-таки любит. Она была бы подарком с небес, если бы не ее привычка растягивать всякую информацию, как сезон «Игры престолов».

– Я слушаю.

– Инес Уэлборн подала заявление о пропаже своей кошки.

– Да?

– Ну, ты знаешь, у нее тигровая.

Инес Уэлборн, хозяйка «Ночлега с завтраком» в Гудиер-Баре, медвежьем углу западнее Даунивиля, окруженном лесами. Правда, это ни о чем не говорит, поскольку в Сьерре все окружено лесами.

– Ах, да, – отвечает он.

– Потому что у нее есть еще и черная, – спешит уточнить Кимми. – Ну, точнее говоря, это кот, но неважно. Как бы то ни было, тигровая исчезла, и…

– А можно поскорее?

– И теперь Инес обвиняет соседей, что те убили кошку и зарыли на своем участке.

Лютер почесал в затылке.

– Каких соседей? Уж не Билли ли Боба Коули?

– Момент, Лютер. – Он услышал пощелкивания мышки, как будто она открывала на своем мониторе нужный протокол. – Точно, Билли Боб.