Очень личная помощница для орка (СИ) - Дружинина Дина - Страница 41

– Да!

– Да? – переспрашивает Бархаг, глядя на меня сияющими глазами.Всё-то он слышал и прекрасно понял, просто, кажется, ему нравится слышать, как я говорю “да” снова и снова. Улыбаюсь ему в ответ:

— Да, Бархаг. Я выйду за тебя. – киваю несколько раз, чтоб никаких сомнений больше не осталось.

Он закрывает глаза на секунду, набирает в грудь воздуха и выдыхает его, словно он не был уверен в моём ответе, и теперь, услышав его, весь мир приходит в равновесие. Потом Бархаг порывисто встаёт и осторожно помогает подняться мне.

— Тогда идём, – протягивает мне свою огромную ладонь.

— Куда? — спрашиваю я, хотя уже знаю. Вкладываю свою похолодевшую от волнения ладошку в его.

Он смотрит на меня так, будто перед ним только что не обнажились руины моего прошлого, не преступные желания тех, кто меня окружал, не интриги, не враги и не страхи, а только дорога вперёд.

— Жениться конечно же!

Я фыркаю сквозь слёзы.

— Какой ты всё-таки ужасный романтик, мистер Моггарн!

— Уверен, ты именно за это и выбрала меня, леди Марта Деворо!

Мы направляемся в городскую управу, где сонный чиновник, удивленный нашим незапланированным визитом, долго хмурит брови, уточняя:

– Свадьба? Леди Деворо и мистер Моггарн?

Я не пойму, что же его смущает, с чьей стороны он видит мезальянс: то ли миллионер и владелец пароходных и паровозных компаний, верфей и дирижаблей мистер Моггарн не должен был жениться на наследнице долгов рода Деворо. То ли герцогиня Деворо не могла по его мнению выйти замуж за какого-то орка.

Но мы стояли на своём, повторяя снова и снова, что да, свадьба, да, мы решили, да, имперская комиссия по делам наследств и брачных контрактов согласна. Ждать, когда они опомнятся, и начнут придумывать причины (если начнут) почему мы не можем пожениться, мы не стали.

Клерк практически уже в отчаянии последний раз уточняет:

– Невеста будет без платья? Без фаты? – и когда мы киваем, он вдруг вспоминает еще один “важнейший” элемент, светлеет лицом, восклицая: – А свидетели? Где они, господа?

Но и этот трюк у него не проходит, и ему приходится выбраться из-за своей конторки, сходить за книгой регистрации браков, и уже через пять минут вписать в нее наши имена.

Церемония оказывается удивительно простой. Никаких толп гостей. Никаких лживых улыбок и дежурных пожеланий долгих лет жизни и дожития до золотой свадьбы, никаких контрактов, где за меня бы всё решили заранее и прописали каждую монету.

Только мы. Чиновник. Два свидетеля, которых нашли прямо в здании управы.

Когда мне протягивают документы для подписи, рука дрожит так сильно, что я едва удерживаю перо.

– Леди Марта? – осторожно напоминает чиновник.

Я смотрю на строчку, прыгающую перед глазами, медленно аккуратно вывожу буквы, старательно пытаюсь не выскочить за её пределы:

“Марта Деворо”.

А потом перевожу взгляд на Бархага, передавая ему перо.

Он стоит рядом огромный, сильный, в своём тёмном коричневом костюме, с упрямо сжатой челюстью, будто готов прямо сейчас подраться со всем миром за право быть рядом со мной.

И вдруг я понимаю, что больше не хочу быть Деворо.

Вообще. Теперь я миссис Моггарн.

Когда очередь доходит до Бархага, он ставит подпись уверенно, не колеблясь ни секунды.

Чиновник прокашливается перед тем, как произнести:

— Объявляю вас мужем и женой!

Бархаг медленно поворачивается ко мне, словно всё ещё не верит до конца, что это происходит.

— Теперь ты точно МОЯ, — говорит он тихо.

И целует меня.

Я закрываю глаза, чувствуя, как окончательно отпускает что-то старое и тяжёлое внутри, и мне хочется верить только в наше общее счастье.

Эпилог

Эпилог

Два года спустя

Я открываю глаза и первое, что вижу это солнечный свет, пробивающийся сквозь легкие шторы, а второе – пустую половину кровати рядом.

Бархаг уже встал. Как всегда.

Прислушиваюсь к звукам дома, но слышу в ответ только тишину. И это очень странно. Обычно в это время Том уже вовсю шумит, требуя внимания. Но сейчас в доме почти тихо, только слышно пение птицы за окном.

Спускаю ноги с кровати, натягиваю халат и иду на запах кофе.. В столовой Бархаг сидит в кресле с Томхардом на коленях. Мой сын, которому через месяц исполнится полтора года, сосредоточенно откручивает детали от игрушечного паровоза, пытаясь разобраться, что там внутри, какое чудо заставляет паровозик гудеть и ехать вперед.

Он унаследовал от отца любовь к механизмам, улыбаюсь я.

— Доброе утро, — привлекаю их внимание.

Бархаг поднимает голову, и его лицо расплывается в улыбке. За два года он совсем не изменился, такой же огромный, сильный, с суровыми чертами лица, которые смягчаются, когда он смотрит на меня или на сына.

— Доброе утро! Том решил, что мы должны заказать тебе пирожных, потому что ты самая красивая , — он кивает на тарелку с пирожными и подмигивает мне.

На столе мои любимые, с заварным кремом и шоколадной глазурью. Я беру одно, откусываю. Очень вкусно, но на первом же укусе чувствую, как желудок мягко, но настойчиво протестует. Отодвигаю тарелку.

Бархаг замирает. Его взгляд скользит от отодвинутого пирожного к моему лицу, и я вижу, как в его глазах загорается понимание.

— Опять? — спрашивает он.

— Не начинай, — я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю рукав халата. — Это же просто утро, а утром есть пирожные…

— Марта, это уже четвёртое пирожное за эту неделю, которое ты не можешь доесть, — он встаёт, осторожно пересаживает Томхарда на стул и подходит ко мне. Садится рядом. Его огромная ладонь накрывает мой ещё плоский живот. — Ты думаешь, я не заметил? Те же симптомы, что и два года назад.

Я вздыхаю и накрываю его руку своей.

— Я ещё не проверяла, Бархаг. Может, просто устала. Томми плохо спал в последнее время.

– Да– да, – Бархаг смотрит на меня хитрющими глазами, – что-то такое я уже помню. Два года назад ты тоже говорила, что просто устала…

Два года. Целых два года с того безумного дня, когда мы поженились в полупустой управе, без фаты и свадебного платья, без гостей, с двумя случайными свидетелями.

А сегодня причина моей усталости той двухлетней давности разбирает паровоз, забравшись на колени к папе.

Позже, когда Томхард укладывается на дневной сон, Бархаг вдруг говорит:

— Кстати, Марта, пришло письмо из столицы. Знакомый из канцелярии сообщает.

Я настораживаюсь, хотя знаю, что дурных вестей быть не может. Все враги остались в прошлом. Да и голос Бархага звучит расслабленно.

– Лорренгхайм, – продолжает он, – окончательно этапирован в отдалённые рудники. Его апелляции отклонены. Тридцать лет каторжных работ на рудниках.

Я молчу. Тридцать лет. Воспоминания о том, как “жених” смотрел на меня безумными глазами, как кричал о моём даре, о рецептах и миллионах, — всё это теперь кажется далёким, почти нереальным.

— Даже не знаю, что лучше, — размышляет Бархаг вслух, – поступить как твой отец и мачеха, и отбыть на каторгу без кругов апелляций и жалоб, то ли жаловаться, как Лоренгхайм. В итоге чета Деворо отбыли уже полтора года, даже чуть больше, из назначенных им двадцати пяти лет, а срок Лоренгхайма только начнётся в следующем месяце.

Я смотрю в окно. В нашем саду отцветают яблони, лепестки осыпаются на дорожку нежным бело-розовым ковром. Почему-то мне не больно от того, что говорит мой муж. Два года назад, когда я в последний раз видела всех троих нынешних каторжников в моём особняке, я уже попрощалась. И не с родителями, а с чужими людьми, которые носили мою фамилию.

– Они сами выбрали свою дорогу, – говорю я то ли себе, то ли мужу, не знаю.

– Профессор Терволен, – добавляет он, – Помнишь его?

Я киваю. Конечно, помню, и вряд ли смогу забыть.

– Так вот. Его же по моему ходатайству перевели из столицы в провинциальный университет где-то на окраине империи, где он пишет теоретические работы, никому не нужные и живёт себе тихо и неприметно. Я не стал его преследовать тогда, но предупредил: если узнаю, что он снова приблизился к исследованиям живых проводников, то лишу всего. А если приблизится к тебе, то просто откручу ему голову.