Зов метки - May Nara - Страница 2

Никаких рамок с улыбающимися родственниками. Никаких девичьих безделушек. Только то, что имеет значение.

Я скользнула в ванную, умылась ледяной водой — сразу проснулась окончательно. Зубы, быстрый взгляд в зеркало: серо-зелёные глаза с тёмным ободком смотрели настороженно, словно чего-то ждали. Брови чуть сдвинуты — привычное выражение лица для тех, кто меня не знал. На самом деле я не злилась. Просто собиралась.

Волосы — светло-русые, с побелевшими прядями — я собрала в низкий хвост, чтобы не лезли в лицо. Сегодня не до красоты.

Термобельё легло на тело как вторая кожа — плотное, тёплое, идеально сидящее. Следом — флисовая кофта, потом мембранные штаны. Я двигалась быстро, без лишних движений, словно танцевала давно заученный танец. Застегнуть, подтянуть, поправить — всё отточено годами.

Оранжевая куртка. Моя любимая.

Я погладила рукав — ткань шуршала под пальцами. Кислотно-яркая, заметная издалека, с множеством карманов и потёртостями на локтях. В прошлом сезоне она стоила половину зарплаты, но я не пожалела ни копейки. В горах безопасность — не роскошь.

Сначала маска-балаклава — плотная, чёрная, закрывает лицо до самых глаз. Я натянула её, поправила, чтобы не давила. Потом шлем. Проверила крепления — всё в порядке.

Перчатки, очки, рюкзак с запасной флиской и термосом. Доска уже ждала у порога — старый «Burton», исцарапанный до неузнаваемости, с почти стёршимся рисунком. Я взяла её в руки, провела пальцами по канту — острый, как бритва. Я сама точила его неделю назад, чувствуя, как металл поддаётся, как скользит абразивный камень по стали.

«Мы с тобой ещё полетаем», — сказала я доске, усмехнувшись собственной привычке разговаривать с вещами.

На пороге задержалась на секунду, оглянулась на студию. Маленькая, но своя.

Щёлкнул замок — и я уже на улице.

* * *

Городок спал. Северный Утёс в предрассветные часы выглядел так, будто его накрыли одеялом. Тишина. Только снег скрипит под ногами, да где-то далеко лает собака.

Я люблю это время. Горы ещё тёмные, но небо на востоке уже светлеет, обещая новый день.

Я шла быстрым шагом, доска под мышкой. Тропу к «Старому зубу» знаю с закрытыми глазами — каждый поворот, каждую корягу.

Лес встретил меня тишиной. Слишком плотной. Слишком настороженной.

Я сбавила шаг, прислушалась. Ничего. Только сердце стучит в груди.

«Нервничаю, — подумала я. — Из-за вчерашнего».

Отогнала тревогу и ускорилась.

Через десять минут я уже стояла у подножия скалы. «Старый зуб» возвышался над лесом тёмной громадой. Отсюда открывался вид на весь склон — крутой, нетронутый, с жёстким настом.

Никого. Только я и горы.

Я поставила доску на снег, пристегнула крепления. Щелчок — и ботинок зафиксирован. Второй — и я готова.

Выпрямилась, поправила очки, сделала шаг вперёд. Доска привычно легла под ноги, когда я встала на неё, проверяя баланс. Снег под креплениями хрустел — плотный, утрамбованный ночным морозом.

И в этот момент я услышала треск.

Не обычный звук леса — не ветку сломало, не снег комом упал с сосны. Что-то тяжёлое. Мокрое. Живое.

Я замерла.

Резко обернулась через плечо — и сердце ухнуло куда-то вниз, к самой пятке.

Медведь.

Он стоял метрах в тридцати от меня, возвышаясь на задних лапах, словно гора, выросшая посреди белого поля. Бурый, огромный, с тёмным загривком, который выдавал в нём старого, опытного самца. Его передние лапы висели вдоль туши, когти — чёрные, длинные, как ножи — блестели в утреннем свете.

Я никогда не видела таких крупных медведей.

Он не двигался. Только смотрел. Маленькие, глубоко посаженные глаза горели жёлтым огнём — голодным, злым, нечеловеческим. В этом взгляде не было ни любопытства, ни случайности. Он выслеживал меня. Он знал, что я здесь, ещё до того, как я пристегнула доску.

Медведь-шатун.

В моей голове щёлкнуло — холодное, чёткое осознание. Зверь, который не уснул зимой. Или его разбудили. Или он заболел. Неважно. Важно другое: шатуны не боятся людей. Они голодны. Они злы. Они убивают не ради защиты, а ради еды.

Я не шевелилась. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие сжались, дыхание перехватило. Я смотрела на него, а он смотрел на меня, и в этой тишине я поняла: сейчас решится, буду ли я жить дальше.

Медведь медленно опустился на четыре лапы.

Земля под ним дрогнула — или мне показалось? Тысяча килограммов мышц, костей и голода двинулась в мою сторону. Не быстро. Не медленно. Так, словно он знал — я никуда не денусь.

Страх обжёг внутренности.

Не тот липкий, сковывающий ужас, от которого немеют конечности. Другой — животный, первобытный, тот, что поднимает шерсть дыбом даже на том, у кого шерсти нет. Он кричал мне: беги. Сейчас. Или умрёшь.

Я не закричала. Не замерла.

Моё тело знало, что делать, даже когда мозг застыл в панике.

Рывок — я развернулась лицом к склону. Ноги в крепления — раз, два, на автомате, как делала тысячу раз до этого. Щелчок, ещё щелчок. Доска подо мной. Толчок корпусом вперёд.

Доска врезалась в наст, и я полетела вниз.

Склон уходил из-под ног крутой стеной.

Жёсткий, ледянистый наст сопротивлялся, вибрация шла вверх по ногам, в позвоночник, в зубы. Я не сбавляла скорость. Не могла. Не имела права.

Если я упаду сейчас — всё.

Медведь не остановится. Он доберётся до меня быстрее, чем я успею отстегнуться. Один удар лапой — и рёбра сломаются, как сухие ветки. Один укус — и я не встану.

Я неслась вниз, и каждая секунда тянулась бесконечно.

Сзади — тяжёлый, чавкающий звук огромного тела, которое врезается в снег, разрывает его, отталкивается снова. Медведь не отставал. Он ускорился. Этот зверь, который должен спать в берлоге до апреля, теперь нёсся за мной по склону, разъярённый, голодный, обезумевший.

Я слышала его дыхание. Хриплое, частое, вырывающееся из пасти вместе с клубами пара.

Потом я услышала рык. Низкий, горловой, вибрирующий — от него кровь стынет в жилах. Он рычал не громко. Он рычал так, чтобы я знала: он близко. Он почти достал меня.

Пульс стучал в висках, на кончиках пальцев, везде. Лёгкие горели. Ноги напряжены до предела, колени работают как амортизаторы, тело само ведёт доску по неровностям. Всё на автомате. Всё на пределе.

Я рискнула. Бросила взгляд через левое плечо.

Метров пятнадцать. Может, меньше.

Медведь нёсся за мной, его туша казалась неестественно подвижной для таких размеров. Шерсть на загривке стояла дыбом. Глаза — жёлтые, горящие — смотрели прямо на меня.

Он не просто бежал. Он охотился.

«Твою мать!»

Крик вырвался сам. Не от страха — хотя он душил меня. От ярости. От того, что я не собиралась становиться чьим-то завтраком. Не сегодня. Не здесь.

Паника — роскошь, которую я не могла себе позволить. Если я сейчас расклеюсь — упаду. А если упаду — не встану.

Доска подо мной резала наст, высекая ледяную крошку, которая била в лицо, забивалась под очки. Я не чувствовала холода. Только ветер — плотный, упругий, он давил на грудь, норовил сбросить.

Я не давалась.

Вперёд. Только вперёд.

Склон внизу сужался, переходя в пологий выкат к лесу. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Сзади снова рык — ближе, громче, злее.

Я не оборачивалась больше.

И вдруг — удар.

Сбоку, слева, из лесной полосы вылетела тень. Серая, стремительная, огромная — такой большой, что в первый миг я подумала: мне показалось. Галлюцинация от страха. Мозг выдумывает то, чего нет, потому что реальность слишком невыносима.

Но это была не галлюцинация.

Волк.

Он врезался в медведя с такой силой, что зверя отбросило в сторону. Я видела это краем глаза — как огромная бурая туша пошатнулась, как лапы заскользили по насту, как медведь попытался удержать равновесие и не смог.

Волк был огромным. Нереально огромным.

Я никогда в жизни не видела таких. Серый, почти пепельный мех, широкие плечи, мощная грудь — он был размером с небольшого быка. Его лапы, когда он приземлился на снег после удара, казались пружинами, готовыми к новому броску. Голова — крупная, с широким лбом и чёрными губами, которые обнажили клыки — длинные, белые, страшные.