Зов метки - May Nara - Страница 5

Не сейчас, не зимой, на обледенелом серпантине. Но скоро. Когда сойдёт снег, когда дороги просохнут. Я выведу «Хонду» из гаража, дам полный газ и полечу. Так, чтобы ветер выбил из головы все мысли. И жёлтые глаза. И бурые пятна. И этого серого волка, который не выходит у меня из головы.

Скорость не врёт.

Если ошиблась — упала. Если справилась — летишь. Всё просто. Всё честно. Не то что люди.

Отец врал, что вернётся. Мать врёт, что я ей не нужна. Туристы врут, что крепления сломались сами. Все врут.

А волк...

Волк не врал. Он просто появился. И спас. Без причин, без условий, без обещаний. Просто взял и спас.

Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки — они перестали дрожать.

— Хватит, — сказала я «Хонде». — Хватит думать о нём. Он — зверь. Я — человек. У нас разные дороги.

«Хонда» молчала. Она всегда со мной соглашалась.

Я встала, убрала инструменты на место. Каждый в свою ячейку. Протёрла верстак чистой ветошью. Куртку, испачканную кровью, сунула в пакет — закину в стирку позже. Или выкину. Ещё не решила.

Перед тем как выключить свет, оглянулась. Гараж, мотоцикл, запах бензина — это был мой храм. Моё убежище. Место, где я могла быть собой, не притворяясь сильной.

— Завтра закончу, — сказала я в пустоту. Хотя заканчивать было нечего.

Выключила лампу. Гараж погрузился в темноту.

И тут я это почувствовала.

Взгляд.

Он упёрся мне в спину, между лопаток — тяжёлый, нечеловеческий. Я резко обернулась.

Заснеженное окно гаража. Единственное, что отделяло меня от улицы. За ним — темнота. Ничего.

Я стояла, не дыша.

И вдруг увидела. Два жёлтых огонька. На уровне человеческого роста. Они вспыхнули на секунду и погасли.

Я моргнула. Ничего.

Нервы. Просто нервы. Дикие звери не заглядывают в окна гаражей. Им нет дела до людей. Им нет дела до меня.

Я вылетела из гаража, захлопнула дверь, заперла на ключ. Быстро, почти бегом, поднялась по лестнице в студию. Захлопнула дверь. Замок. Второй.

Прислонилась спиной к косяку. Сердце колотилось где-то в горле.

В студии было тихо. Шторы задёрнуты. Свет не включён.

Я стояла в темноте и слушала своё дыхание. И тишину за дверью.

Никто не скрёбся. Никто не рычал. Никто не пытался войти.

— Показалось, — прошептала я. — Просто показалось.

Но мурашки бежали по спине. И где-то глубоко внутри, там, куда я сама боялась заглядывать, я знала: не показалось.

Он приходил.

Волк.

ЖЕНЯ

Дом встретил меня тишиной.

Я прислонилась спиной к двери, заперла оба замка. Привычные звуки — щелчок, ещё щелчок — подействовали лучше любого успокоительного. Здесь, в моей студии, медведь не мог меня достать. Здесь был мой мир. Узкий, тесный, но мой.

Доска грохнулась об пол. Ботинки я стянула пинками, не нагибаясь. Шлем, маска, перчатки — в кучу у порога. В ванную прошла босиком, не чувствуя холода.

Включила воду на полную мощность. Почти кипяток.

Под струями я стояла долго. Сначала просто зажмурилась, чувствуя, как тепло впивается в мышцы, выгоняет дрожь, которая въелась под кожу. Потом подняла руки — на предплечьях, на ладонях, на пальцах. Мелкие царапины. Ледяная крошка оставила следы. Вода смывала грязь и сукровицу, стекала в слив. Я смотрела, как кружатся прозрачные капли, и считала их. Раз. Два. Три. Ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать дрожать.

Выключила воду. Вытерлась. Натянула старую футболку и мягкие штаны — ту самую домашнюю форму, в которой можно развалиться на кровати и не двигаться до вечера.

Руки всё ещё подрагивали.

— Соберись, — сказала я своему отражению.

В зеркале стояла растрёпанная, бледная девушка с серо-зелёными глазами и тёмными кругами под ними. Обычная я. Только чуть более взъерошенная.

Прошла на кухню, щёлкнула кофемашиной. Пока она пыхтела и шипела, достала кружку. Глиняную, с трещиной на ручке. В неё влезало две порции — именно столько мне было нужно сейчас.

Кофе полился чёрной, густой струёй. Я не стала ждать — сделала глоток и обожгла язык. Боль была настоящей. Не той, что мерещится от страха. Настоящая боль возвращает в тело. Это мне и было нужно.

С кружкой в руках я забралась на подоконник. Моё место. Отсюда горы как на ладони — тёмные, тяжёлые, в белых шапках. Я смотрела на них и пыталась разложить случившееся по полочкам.

Медведь. Шатун.

Я вспомнила его глаза. Жёлтые, голодные, нечеловеческие. Он не защищал территорию — он охотился. Целенаправленно. На меня.

Поставила кружку на подоконник.

А волк.

Образ серого зверя врезался в память чётко, как фотография. Возник из ниоткуда — огромный, стремительный, бесшумный. Врезался в медведя с такой силой, что того отбросило. Один против шатуна. И не просто атаковал — защищал. Меня.

Я выросла в этих горах. В двенадцать лет я видела волка вблизи — тощего, с поджатым хвостом, он удирал от нашей собаки. Вожаком там и не пахло. Волки не герои. Они выживают. И уж точно не бросаются на медведей ради людей.

Но этот бросился.

Взяла кружку, сделала глоток. Кофе остыл, стал горьким.

— Просто повезло, — сказала я вслух. — Два хищника не поделили территорию. Я оказалась между ними. Ничего личного.

Я повторяла это как заклинание. Если сказать достаточно много раз — можно поверить.

Но внутри что-то не соглашалось.

Я не могла это объяснить. Не могла найти слов. Просто чувство — глупое, иррациональное — что за мной наблюдают. Не тогда, на склоне. Сейчас. Здесь. В моей студии. Кто-то смотрел на меня из-за гор, и я чувствовала этот взгляд кожей.

— Хватит, — оборвала я себя. — Ты жива. Ты дома. Всё остальное не важно.

Допила кофе. Поставила кружку в раковину.

И поняла, что не могу сидеть на месте.

Стены давили. Окно с видом на горы, которое всегда успокаивало, теперь казалось глазницей — кто-то смотрел на меня оттуда, из темноты, не мигая. Я задёрнула штору. Не помогло.

Ключи. Куртка. Ботинки.

Я не пошла к парадной. Спустилась по внутренней лестнице в гараж. Здесь, внизу, не было окон. Только бетонные стены, запах бензина и она.

«Хонда» стояла посередине, как чёрная пантера в засаде.

Я купила её пять лет назад за полцены — у мужика, который заездил мотор и бросил умирать в сарае. Привезла на буксире, два года восстанавливала. Перебрала двигатель, поменяла проводку, выкрасила в чёрный матовый. Теперь она была моей. Идеальной. Живой.

Я не стала включать верхний свет — зажгла только лампу над верстаком. Тусклую, на сорок ватт. С ней гараж становился не светлым, а просто менее тёмным. Мне так нравилось.

Подошла к мотоциклу. Провела рукой по бензобаку — металл был холодным, но под пальцами чувствовалось что-то родное. Мотоцикл не спрашивал, как прошёл день. Не лез с разговорами. Не смотрел жёлтыми голодными глазами. Просто был здесь.

Я села на него. Не заводя. Просто села, взялась за руль, закрыла глаза.

Запах бензина, масла, старого железа. Он всегда возвращал меня в детство.

Отец.

Он стоял передо мной как живой — высокий, жилистый, с вечно масляными руками. В нашей старой мастерской, которую он оборудовал в сарае за домом. Там пахло так же — бензином, железом и немного табаком. Он курил редко, только когда работал. Зажмёт сигарету в зубах, прищурится от дыма и крутит гайки.

«Смотри, Женька. Гайку надо затягивать на два оборота, а не на полтора. Чуть не дотянешь — сорвётся на ходу. Перетянешь — сорвёшь резьбу. Всё должно быть ровно. В технике нет места "примерно"».

Мне было семь. Я сидела на перевёрнутом ящике и смотрела, как его большие руки управляются с железом. Он никогда не ругался, если я роняла ключ или путала отвёртки. Просто брал мою ладонь в свою и показывал, как надо.

«Доверяй только железу, дочь. Оно не предаст. Люди — могут. Железо — никогда. Если сломается — ты увидишь. Починишь. А люди... люди ломаются внутри, и ты не узнаешь, пока не станет поздно».