Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 59

— Ты что ты делаешь?! Как ты смеешь врываться в чужую квартиру...

Я схватил его за воротник футболки и развернул лицом к себе, поднимая над полом, он встал на цыпочки.

— Как ты смел тронуть моего сына? — прошипел я.

— Что?! — Андрей попытался вырваться, его руки вцепились в моё запястье. — Какой ещё твой?! Это мой сын! А, это ты же?! Ты же тогда с моей шлюхой был!

Я швырнул его в сторону гостиной, и он пролетел пару метров, падая на пол рядом с журнальным столиком и едва не опрокидывая его. Миша на диване вскрикнул, зажимая рот ладошками.

— Дядя Вадим! Папа Вадим!

— Всё хорошо, солдат. — Я подошёл к нему, присаживаясь и осматривая. — Тебя ударили? Где болит?

Миша закивал головой, слёзы текли ручьями.

— Да! Он по попе! Я не плакал долго, честное слово, но потом испугался, что ты не найдёшь меня... А где мама? Мама здесь?

— Мама ждёт тебя внизу в машине. — Я поднял его на руки, прижимая к груди, и мальчик обнял меня за шею, прижимаясь. — Сейчас мы пойдём к ней. Всё закончилось, Миш. Ты в безопасности. Никто больше тебя не тронет.

— Куда ты его несёшь?! — Андрей уже поднимался с пола, хватаясь за стену. — Это мой сын! Ты не имеешь права забирать его! Я вызову полицию! Я...

Виктор прошёл в квартиру и положил ладонь на плечо Андрея, усаживая обратно на пол.

— Сидеть и молчать. — Он достал удостоверение, показывая его перед носом Андрея. — Старший прокурор по особо важным делам. У нас к вам несколько вопросов по факту похищения ребёнка.

Из соседней комнаты выбежала пожилая женщина в халате с рюшами и в стоптанных тапочках, лицо красное от возмущения.

— Что здесь происходит?! Андрей, кто эти люди?! Я сейчас милицию вызову! Это произвол! Бандиты!

— Вызывайте, гражданка. — Виктор развернулся к ней, показывая удостоверение. — Ваш сын подозревается в организации похищения собственного ребёнка с целью дискредитации матери и получения единоличной опеки. Статья сто двадцать шесть УК, похищение человека. Разговор у нас с ним будет долгим.

Галина Сергеевна ахнула, хватаясь за сердце.

— Какое похищение?! Это его сын! Его кровь!

Я не стал слушать её причитания. Повернулся к Виктору, передавая ему Мишу на руки.

— Выведи их обоих в коридор. — Я кивнул в сторону Галины Сергеевны. — Жди там. Мне нужно несколько минут.

Виктор посмотрел на меня, потом на Андрея, который вновь пытался подняться с пола, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул.

— Три минуты. Ни секундой больше, Вадим. И так уже на грани всё.

Он взял Мишу на руки и вынес из квартиры, прихватив с собой под локоть визжащую Галину, которая пыталась вырваться. Дверь за ними закрылась, оставляя меня наедине с Андреем.

Я развернулся к нему. Он уже стоял у стены, прижимаясь к ней, лицо его побелело от страха.

— Слушай, мужик, давай спокойно... — Он поднял руки в примиряющем жесте. — Это всё... я просто хотел вернуть своего сына, у меня есть право...

— Заткнись.

Он сглотнул.

Я снял пиджак, складывая его и вешая на спинку стула у стены. Потом снял запонки, расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки до локтей, обнажая предплечья для удобства. Андрей следил за каждым моим движением, пятясь вдоль стены.

Взгляд мой скользнул к дивану, туда, где эта гнида замахивался на пятилетнего ребёнка. Ремень всё ещё лежал на полу, там, где Андрей его бросил. Чёрная кожа, тяжёлая квадратная пряжка. Я наклонился, поднял его, провёл пальцами по шершавой внутренней поверхности. Я слышал удары через дверь. Три удара. Я их считал.

Андрей проследил за моим взглядом, увидел ремень в моих руках, лицо его пошло красными пятнами.

— Не... мужик, ты чего... я ж отец, я имел право воспитывать...

— Ты знаешь, что такое «йорт»?

Я направился к нему, он попытался увернуться, метнувшись в сторону, но я был быстрее. Схватил его за горло одной рукой, прижимая к стене. Андрей захрипел. В другой руке у меня свёрнутый вдвое ремень, намотанный на кулак.

— Это слово на татарском. — Я говорил спокойно, прямо как на лекции со студентами. — Оно означает дом, семью, очаг. Место, которое мужчина защищает любой ценой. Людей, за которых он отвечает перед миром. Жену, детей и стариков. В моей культуре мужчина, который не защитил свой йорт, не имеет права называться мужчиной. Он ничто. Пустое место.

Андрей захрипел, лицо его побагровело, глаза выкатывались из орбит.

— Я... не... пусти...

Я разжал пальцы, и он рухнул на пол, хватая ртом воздух и кашляя. Присел рядом на корточки, глядя на него сверху вниз. Ремень свисал с моей ладони, покачиваясь прямо перед его лицом металлической бляшкой. Андрей смотрел на него не отрываясь, как кролик на удава.

— Лера и Миша стали для меня «йорт». — Я размял пальцы свободной руки. — Это означает, что я несу за них ответственность. Защищаю их. От любого, кто попытается причинить им вред. А ты, Андрей...

Я поднялся, хватая его за шиворот и ставя на ноги, разворачивая лицом к стене, прижимая щекой к обоям.

— Ты причинил им очень много вреда. Очень много. И теперь я объясню тебе, что бывает с теми, кто трогает мою семью. А начнём мы... — я поднял ремень повыше, чтобы он видел его краем глаза, видел и боялся, — с того, что ты сам сегодня сделал. С твоего инструмента... воспитания, Андрей. Давай попробуем, как он на тебе работает.

Я размахнулся.

Первый удар ремнём лёг наискось по его спине, от плеча к пояснице. Кожа свистнула в воздухе, хлёстко впилась в футболку. Андрей высоко взвизгнул, дёрнулся, попытался развернуться, но я вдавил его в стену.

— Это за первый.

Второй удар с оттяжкой, поперёк первого, крест-накрест. Футболка лопнула по шву на плече, под ней сразу проступила багровая полоса. Силы у меня было намного больше, чем у этого плюгавого.

— Это за второй.

Третий удар уже пряжкой. Я специально подкинул и развернул в воздухе ремень так, чтобы металл пришёлся вдоль всей спины. Андрей завыл по-звериному, начал сползать по стене, цепляясь за нее пальцами.

— А это за третий. Три удара. Я считал. Каждый. По пятилетнему ребёнку. По инвалиду, который даже убежать от тебя не может.

Я схватил его за волосы, разворачивая к себе лицом. Он рыдал в голос взахлёб, с соплями, с подвываниями.

— Прости... прости... я не хотел...

— Не хотел. — Я понимающе кивнул, будто соглашаясь. — Знаешь, что, Андрей. Я тут подумал... Три удара — это то, что получил от тебя Миша. За Мишу же ты получишь гораздо больше.

Я размахнулся снова. Четвёртый удар лёг поперёк груди. Пятый — по животу, заставив его согнуться. Шестой — в пах, он попытался прикрыться руками и сполз набок. Кожа ремня пела в воздухе, пряжка звякала о пряжку на его собственных джинсах, тело Андрея дёргалось под каждым ударом, как тряпичная кукла.

Он уже не кричал, только выл на одной ноте.

Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.

Я остановился. Дыхание моё оставалось ровным. Рука с ремнём не дрогнула ни разу.

— А теперь, Андрей, — я встряхнул ремень, расправляя его, и принялся складывать в петлю, — я хочу, чтобы ты почувствовал ещё кое-что. То, чего МОЙ сын, к счастью, не почувствовал сегодня. НО ты же взрослый мужик, ты выдержишь больше, чем пятилетний ребенок. Да? Встать!

Он только всхлипывал, свернувшись у стены.

— Я сказал — встать!

Я подхватил его за шкирку и поставил, снова прижал спиной к стене. И... накинул петлю ремня ему на шею, продел свободный конец в пряжку. Затянул. Но не спеша, чтобы он успел понять, что происходит. Чтобы он успел испугаться по-настоящему.

Пряжка впилась в его кадык. Кожа обхватила шею, как ошейник.

— Не дёргайся, мужик, — сказал я почти ласково. — Ты ведь хотел, чтобы МОЙ сын тебя боялся? Чтобы он был беспомощным? Вот. Побудь теперь на его месте. Совсем чуть-чуть. Я ж не зверь... как ты.

Я потянул свободный конец ремня на себя, захлёстывая петлю и затягивая, отчего мускулы на руке у меня напряглись.