Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 71

Она судорожно вздохнула. Я видел, каких усилий ей стоит продолжать.

— У нас в квартире тогда шёл ремонт, Андрей сам его затеял и сам же бросил на середине. В коридоре стояла стремянка, она... Она была старая и расшатанная. Я сто раз просила его убрать её, но он только отмахивался. В ту ночь... в ту ночь я ушла на работу и оставила Мишу с ним. Это была моя первая смена. Я позвонила в два часа ночи, чтобы проверить, всё ли в порядке, но... он не ответил. Я подумала, что он спит, и... — Лера вся сжалась. Я положил ладонь ей на колено, и она тут же схватилась за неё ледяными руками. — Я не... Я не подумала ни о чем плохом. Я... Я продолжила работать! Я не подумала ни о чём плохом, я... я продолжила РАБОТАТЬ! — последние слова она почти выкрикнула. Потом помолчала, цепляясь за меня и тяжело дыша, и продолжила тише: — Но... Когда я вернулась утром... В коридоре валялась опрокинутая стремянка. Андрей спал в комнате, пьяный, а Миша... Миша лежал под стремянкой. Он плакал, но уже почти без звука, обессиленный, просто открывал ротик. Лестница... Она была старая и очень тяжелая, не легкие, как делают сейчас... Она упала на него. Она упала на моего мальчика, и он оказался в ловушке, один и беспощный, а его отец... Андрей не услышал его. Не услышал, как Миша плакал!

Лера смотрела прямо перед собой, слёзы текли по её щекам, но она монотонно продолжала, словно исповедуясь.

Сколько же боли вынесла эта женщина? Сколько боли прошел маленький Миша?

— Врачи потом сказали, что если бы ему оказали помощь сразу... — Дела всхлипнула, мотая головой, — если бы Андрей проснулся и вызвал скорую, а не продолжал спать... возможно, последствия были бы не такими тяжёлыми. Но он спал. Он спал, пока наш сын лежал под этой чёртовой стремянкой и не мог пошевелиться. А когда я пришла... было уже поздно. И если бы я вернулась, когда не дозвонилась, быть может...

Я закрыл глаза. Лера винит себя, не эту скотину, а себя...

Я сжал её ладошку, стремясь отогреть пальчики, испытывая внутри сразу весь спектр гнева и злости, какой не испытывал никогда в жизни. Расшатанная стремянка в коридоре, которую ублюдок не удосужился убрать положила начало беде в этой маленькой семье. Каждое слово Леры рикошетом пробивало мою выдержку.

Я думал о том, как Лера, совсем девчонка, ещё не видевшая жизни бывшая студентка... Как она пришла домой и обнаружила своего ребёнка парализованным.

Как она вызывала скорую, пока её муж без пробудки пьяно спал. Как сидела в больничном коридоре, пока врачи боролись за жизнь Миши, а рядом не было никого — ни матери, ни отца, ни подруги, ни... мужа, который должен был бы рвать на себе волосы от вины, но вместо этого видел десятый сон.

Как Лера потом таскала сына на руках, потому что коляски не было и денег на неё не было, а пособие по инвалидности — жалкие копейки.

Как она устроилась пешим курьером и ходила по восемь часов с ребёнком на руках, потому что оставить его было не с кем.

Как в итоге, достигнув отчаяния, пришла в стриптиз-клуб и впервые сняла перед незнакомыми мужиками одежду, потому что врач сказал: «Реабилитация возможна, но она стоит денег».

И как она платила деньги шарлатану Романову, который три года кормил её пустыми обещаниями.

Слёзы текли по бледным щекам Леры, но она их не вытирала, её взгляд был обращен куда-то внутрь себя, туда, где всё ещё лежал годовалый малыш под грудой металла.

Это была история о том, как один мужчина предал и уничтожил жизнь этой женщины и этого ребёнка. Нет... Мужчина, который не способен защитить свою семью, не имеет права называться мужчиной. Меня так воспитали, с этим я прожил, и это не изменится никогда.

Я положу жизнь на то, чтобы эта женщина больше никогда не знала ни страха, ни унижения. Стану для неё стеной, за которой можно укрыться от любой беды. Я подниму её сына — нашего сына — на ноги. И если для этого придётся перевернуть небо и землю, я переверну и небо, и землю.

— После этого, — продолжила моя девочка, справляясь с голосом, — была экстренная операция в областной больнице. Хирург сделал всё, что мог, но сказал, что нужна долгая реабилитация и наблюдение у специалиста. Он дал визитку Романова. А я... я... Я не знала, куда ещё идти. Не знала и...

Герасимов выслушал её до конца, не перебивая, и только когда Лера замолчала, кивнул и поправил очки. Он не выказывал ей осуждения, но и не показывал ей жалости.

Наверное, так было лучше, позже я сам успокою ее, я буду сцеловывать ее слезы, пока она не осознает, что во всем произошедшем нет ее вины.

А пока нам нужно только мнение профессионала.

— Валерия, я благодарен вам за эту откровенность, — доктор еще раз опустил взгляд в бумаги и снова поднял его на нас. — Теперь я понимаю полную картину. Позвольте мне озвучить то, что я вижу на сегодняшний день. Диагноз, поставленный вашему сыну четыре года назад, а именно нижняя параплегия вялого типа вследствие травматического повреждения спинного мозга на уровне L1-L2, — полностью подтверждается сегодняшними исследованиями. Хорошая новость заключается в том, что у Миши сохранена чувствительность на уровне травмы, он контролирует опорожнение, и поверьте мне, это очень, очень много. Это означает, что нервные корешки не были полностью разрушены и потенциал для работы сохраняется. Плохая же новость...

Профессор замолк, на мгновение встречаясь со мной взглядом. Я сжал зубы, предчувствуя беду.

— Плохая новость заключается в том, что то заключение, которое давал ваш предыдущий врач, о возможности полного восстановления ходьбы через операцию, оно не соответствует реальности. С вашим типом травмы восстановление до самостоятельной ходьбы было бы вероятно только... в случае проведения сложной нейрохирургической реконструкции в первые несколько дней, максимум — недель после инцидента. Сейчас, спустя четыре с половиной года...

Он замолчал, вздохнув, а Лера подалась вперёд, лода трясущиеся ладошки на стол.

— Что «сейчас»? — едва слышно произнесла она.

Доктор посмотрел на нее и четко произнес:

— Ныне восстановление до самостоятельной ходьбы не произойдёт. Миша... Миша никогда не сможет ходить.

Лера отшатнулась, вставая со стула. Я отчетливо видел, как гаснет свет в её глазах, словно кто-то задувает свечу, оставляя только темноту.

— Лера... — я попытался взять ее за ладошку, но она отдернула руку, словно обжегшись.

— Я... я... — она пошатнулась, не встречаясь со мной взглядом. — Мне... мне надо...

Лера замолкла, тяжело дыша, развернулась и вышла из кабинета, механически переставляя ноги, задевая плечом дверной косяк, натыкаясь на стул у стены. Дверь закрылась со щелчком, и мы остались вдвоём с профессором.

Я смотрел ей вслед, встал, но... обернулся и посмотрел на Герасимова.

— Есть ли варианты? Любые. Что можно сделать? Я хочу услышать всё — даже то, что кажется незначительным и нереальным. Деньги… не проблема.

Профессор посмотрел на меня поверх очков, понимание в его глазах было прогорклой полынью. Он видел перед собой мужчину, который только что смотрел, как сердце его женщины разрывается на части, и который не собирался сдаваться, но смотрел при этом так...

— Варианты есть всегда, — произнёс он, складывая руки на столе. — Я... не обещаю чуда. Но я обещаю сделать всё, что в моих силах и в силах современной медицины.

Он сделал паузу, поджал губы и добавил:

— Однако... ни один из этих вариантов не даст этой матери того, чего она хочет больше всего на свете: увидеть, как её сын встаёт и делает свои первые шаги. Вы должны быть готовы к тому, что ей понадобится время, чтобы принять эту... правду.

Я кивнул, принимая эти тяжелые как свинец, но честные слова, в отличие от лжи, которую продавал Романов.

— Благодарю вас, профессор. Мы вернёмся к вам через пару минут для обсуждения.

— Идите, — понимающе и скупо улыбнулся. — Я распоряжусь, чтобы Миша оставался в игровой ещё какое-то время. Найдите Валерию. И помните: правда — для вас это вовсе не конец. Просто это... начало другого пути.