Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 72

Я вышел в коридор.

Есть такой неписаный закон: если очень сильно страдать, если быть хорошей матерью, если платить по счетам и верить до последнего — мир обязан выдать тебе чудо.

Это как сделка, которую никто не подписывал, но в которую все верят.

Моя девочка вложила в эту сделку четыре года жизни, свою молодость, каждую слезинку и свою чистоту и невинность, не физическую, но душевную, — она всё поставила на кон.

И теперь кассир в лице жизни говорит ей: «Извините, расчет не прошел».

И всё, никаких чудес нет. Дальше есть только то, что мы сделаем своими руками.

Герасимов сказал: «Это не конец, это начало другого пути». Легко говорить это, когда ты сидишь по ту сторону стола.

Но когда ты — мужчина, который должен найти свою женщину с погасшими глазами и подарить ей то, ради чего ей стоит жить дальше... слова перестают работать.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. Леры нигде не было. Я прошёл мимо процедурных кабинетов, мимо регистратуры, заглянул в холл, кафетерий, — пусто. Сердце глухо ударяло где-то в горле, пока я методично прочёсывал этаж за этажом, и наконец, в боковом коридоре, который вёл к детской игровой зоне, я нашёл... её.

Лера сидела на полу в углу, забившись в пространство между стеной и большим фикусом в кадке, и обеими ладонями зажимала себе рот.

Её плечи тряслись, но из-под ладоней не вырывалось ни звука, только страшные в своем безмолвии рыдания, от которых всё её тело сотрясалось мелкой дрожью. Она пыталась сдержать крик, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел её сломленной, моя нежная девочка, которая привыкла нести на себе всё.

Я быстро преодолел оставшееся расстояние и опустился перед ней на корточки.

— Лера...

Она вздрогнула, поднимая на меня покрасневшие глаза. У меня сжало грудную клетку до глухих ударов опостылевшего сердца.

— Это я виновата, — прошептала Лера, слова рвались с её искусанных губ вместе с судорожными всхлипами. — Я должна была лучше стараться... я должна была найти другого врача... всё, что получил Миша тогда — это экстренная хирургия... и я думала, что этого хватит...

— Тш-ш-ш, — я обхватил её мокрые щеки ладонями. — Ну-ну, моя девочка. Ты сделала всё, что могла. Ты была одна с младенцем на руках, без денег, без помощи, с мужем, который тебя бросил и предал. Ты выживала каждый день. Ты отдала сыну всю себя — всю, без остатка. И то, что ты сейчас здесь — уже подвиг. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня, моя хорошая? Ни в чём, девочка.

Она мотала головой, слёзы текли по щекам, орошая мои пальцы. Но я не отпускал её лица, не давая отвернуться и спрятаться, хотя она все больше скукоживалась, словно котенок желая забиться в нору.

— Я должна была... я должна была...

Я сжал зубы, склонился и прижался лбом к ее лбу:

— Ты пошла к тому, кого тебе рекомендовали, рекомендовал врач, — жестко перебил её. — Ты не нейрохирург, Лера. Ты не могла знать, что Романов — шарлатан. Ты сделала единственное, что могла: доверилась специалисту, а он тебя обманул. Это не твоя вина. Это его вина, мы накажем его. И это вина того, кто даже не проснулся, когда его сын умирал под стремянкой. Ты — не виновата ни в чем.

Она замолчала, всё ещё всхлипывая, но уже не пытаясь возражать. Я вытер пальцами её слёзы и поцеловал в лоб.

— А теперь, — я приобнял её за талию, помогая встать, но продолжая придерживать, — встань, девочка. Я хочу тебе кое-что показать.

Она пошатывалась, ноги не держали её, и я подхватил её на руки и понёс по коридору к детской игровой. Лера не сопротивлялась, только уткнулась лицом мне в плечо и дышала часто и прерывисто, а её слёзы пропитывали ткань моей рубашки.

Игровая зона была отделена от коридора панорамным окном, большим, от пола до потолка. Я опустил Леру на пол прямо перед этим окном и развернул лицом к стеклу. Она замерла и протянула руку, прижимая ладонь к прозрачной поверхности.

Я видел то же, что видела она.

Миша сидел в своём кресле-коляске, а рядом с ним расположилась девочка лет шести с яркими косичками с протезом на одной ноге. Они играли в настольную игру, что-то с фишками и карточками, и Миша только что выиграл раунд.

Он смеялся, запрокинув голову, его щёки раскраснелись, а руки взлетели в победном жесте. Девочка тоже смеялась, ничуть не обиженная проигрышем, и потянулась к нему, чтобы дать «пять».

Мальчик, который прошёл через ад, через боль, страх, безразличие и предательство родного отца, сейчас улыбался и был счастлив просто потому, что выиграл в настольную игру у новой подружки.

— Посмотри на него, жаным, — я стоял за спиной Леры, положив ладони ей на плечи, прижимаясь щекой к её щеке. — Посмотри, Лера. У тебя замечательный мальчик. Наш мальчик. Он смеётся, он улыбается, он не сдаётся ни на минуту. Он увлекается роботами и космосом, обожает динозавров и хочет стать астронавтом, когда вырастет. Он восклицает каждый раз, когда я вхожу в комнату: «папа Вадим!». И он счастлив, что ты — его мама, он любит тебя безусловной любовью. Ты подарила ему это счастье и эту силу улыбаться, ты вырастила его таким светлым. Никто другой. Только ты.

Лера всхлипнула, ее ладошка на стекле сжалась в кулак, но она не отводила взгляда от сына.

А я опустился перед ней на колени и взял её ладонь в свою. Мне нужно было, чтобы она услышала каждое моё слово и чтобы каждое моё слово стало нашей новой правдой.

— Я не могу пообещать тебе, что Миша встанет и пойдёт, — я смотрел на неё снизу вверх, переместив ладони на бедра. — Я не Бог, чтобы творить чудеса. Но я клянусь тебе, что я сделаю всё, что возможно из того, что ему доступно. Лучшие врачи — будут. Лучшая реабилитация — будет. Любое оборудование, любые методики, любые клинические испытания, которые дают хотя бы один процент надежды — всё будет. И я обещаю, что этот мальчик вырастет, зная, что у него есть отец, который никогда его не бросит, и мать, которая отдала за него душу. И он будет счастлив, Лера! Не потому, что он когда-нибудь пойдёт, хотя я буду верить в это до последнего, а потому, что его любят.

Я уткнулся лбом в ее живот, прижимая свою женщину к себе.

— Мин сине яратам, жаным, — прошептал я и повторил на русском: — Я люблю тебя, душа моя. И я клянусь тебе нашим сыном, который играет сейчас за этим стеклом: я никогда не оставлю вас. Никогда. Что бы ни случилось.

Она смотрела на меня полными слез глазами, в которых, я возблагодарил небеса, зажегся слабый огонёк нового свет, что я так долго искал.

Вера. Вера в то, что вместе мы справимся. Что даже самая тёмная правда не способная разрушить нас.

— Я люблю тебя, — прошептала Лера. — Люблю...

Бессилие — вот как называется это чувство.

Оно тупой иглой проросло где-то под сердцем. Я — мужчина, меня растили так, что я могу решить любую проблему: достать деньги, договориться с людьми, пробить стены, сделать всё, ради семьи.

Я думал, что любовь — это суперсила, которой можно оплатить любое чудо. Но Лера только что обрела слабый огонек света в пепле своего взгляда, и, смотря на неё, я впервые в жизни понял: я не всесилен.

Я не могу отменить ту секунду четыре года назад, когда всё пошло не так. Я могу только любить мою женщину и моего сына на руинах этого диагноза.

Наверное... стать мужчиной — это принять свою беспомощность и всё равно оставаться опорой для своей семьи.

Я выдохнул, понимая взгляд на любимую, и мы стояли так еще долго.

Перед окном, за которым был наш сын.

Там, за стеклом, смеялось наше «зачем» — маленький мальчик, ради которого мы пройдем этот новый путь, не сворачивая, не сдаваясь, не теряя друг друга.

Мы, двое людей, связанных невидимой красной нитью, которая вела нас сюда через ложь, надежду, отчаяние и правду — чтобы в итоге привести к единственно верному пункту назначения: друг к другу .

Глава 32. Счет за жизнь

Лера

Коридор, ведущий обратно к кабинету Герасимова, казался бесконечным.