Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 27

В Москве миллионы жителей. Это просто совпадение!

— Кем он был там? — аккуратно уточняю, а голос предательски сипнет. — Где работал?

— Государственная тайна. О своей прошлой жизни он ничего никому не рассказывает. Может, хотя бы тебе откроется? — переходит на заговорщический шепот.

— Меня это не касается, — резко обрываю разговор.

Напряженно всматриваюсь в снежную тайгу. В голове роятся мысли, но никак не складываются в единую картинку. Мне бы немного больше информации, однако в столице Золотарев, а здесь… гостайна. Я в вакууме.

— Да, Ярик, что случилось? — Анна Борисовна прижимает к уху телефон и прикрывает динамик ладонью от шума ветра. — Что с Таечкой? Увезли? Ну, ты не волнуйся, все будет хорошо.

— Не будет, — хмуро выдыхаю. На автопилоте.

В груди неприятно дергает, сердце заходится в бешеном ритме. Во мне просыпается медик, который принес клятву Гиппократа — и не может ее нарушить, даже после того как меня профессионально кастрировали. Раньше моя интуиция не давала осечек, а сейчас буквально вопит об опасности. Молодежь слишком беспечна, и это может дорого им стоить.

— Ты чего? — восклицает тетя Аня, перекрестившись.

— Беременность у Таисии тяжелая, ей лучше в Москве рожать. Я знаю хорошего акушера — гинеколога. Немец, специалист высшей категории. Могу договориться.

«Сама я роды принимать больше не имею права. Медицинский импотент», — проносится в мыслях, но вслух я ничего не произношу.

— Ты же ветеринар, — хмурится Анна Борисовна.

Идиотская легенда связывает руки. Но я вспоминаю милую хрупкую девушку с необычными сиреневыми глазами и белоснежными волосами, бережно поглаживающую большой живот, и все… Шлагбаум срывает, выпуская забитого и похороненного во мне медика на волю.

— Некогда объяснять, — твердо отчеканиваю. — Узнайте адрес больницы, в которой сейчас Тая. И, пожалуйста, посидите с Никиткой, пока мы с Тихоном туда съездим.

Пока она перезванивает Салтыкову, собачья упряжка показывается среди припорошенных снегом лиственниц. Я махаю Дикареву руками, пытаюсь жестами объяснить ему ситуацию, но он беспомощно качает головой, запутавшись в моих знаках. Психанув, грожу кулаком, показываю на его внедорожник — и сама шагаю к капоту. Хаски ускоряются, будто они единственные, кто меня понимает.

— Чего бьешься в конвульсиях, мать? — с привычной грубостью обращается ко мне Тихон, спрыгнув с саней. Осторожно достает счастливого Никитку. — У нас все хорошо. Подтверди, напарник, — отбивает его кулачок.

— Да — а — а — а. Это… это было круто, — заикается от переизбытка впечатлений мой мальчик.

В другое время я бы разделила его восторг, но сейчас надо спешить, иначе двое прекрасных малышей Салтыковых рискуют не появиться на свет.

— Родной, слушайся тетю Аню, — быстро чмокаю сына в щеку, передаю его женщине. Распахиваю дверь внедорожника, толкаю опешившего от моей наглости Тихона и приказываю строго: — Садись за руль! Ехать в больницу надо! Быстрее, пожалуйста….

— Не командуй, женщина, — ворчит он, но подчиняется. Оценив мое настроение, послушно заводит двигатель и трогается без лишних вопросов.

Теперь главное — успеть. Иначе я себе этого никогда не прощу.

Глава 22

Дикарев

— Долго ещё ехать? — канючит Лиза, как нетерпеливый ребёнок.

Я делаю глубокий вдох, протяжно выдыхаю и крепче сжимаю онемевшими руками руль, всматриваясь в густую метель. Дворники шарашат на износ, смахивая с лобового стекла беспрерывно падающий снег.

— Ты спрашивала об этом ровно пять минут назад, и я тебе ответил. Подключи свои математические способности и посчитай сама, — произношу на удивление ровным тоном, хотя закипаю внутри.

— Можно побыстрее? — командует она, скептически покосившись на спидометр.

Я мысленно считаю до десяти. Но все равно мало, чтобы остыть, особенно когда под ухом назойливо сопит мое рыжее наказание. Без нее тошно! Я раздраженный, уставший и дико переживаю за Салтыкова и его хозяйку. Нервно ерзающая на соседнем сиденье Лиза не приносит спокойствия. Лишь распаляет меня сильнее. Она в принципе действует на меня как искра на пороховой склад.

— Можно, но не нужно, — ворчу, притормаживая перед поворотом. Сложную развилку я преодолеваю максимально осторожно и плавно, оберегая от тряски, прежде всего, свою неугомонную пассажирку. — В противном случае нас и правда доставят в больницу, причем быстро и с мигалками, но не в родильное отделение, а сразу в морг. Впрочем, там рядом.

— Юмор у вас очень черный, Тихон, лучше не шутите, — фырчит она, отворачиваясь к боковому окну, залепленному снегом.

— Да я серьёзно, рыжая, посмотри, что на улице творится, — резко бью по тормозам и долго сигналю, прогоняя какого — то зверька, выбежавшего на дорогу. Как только тень скрывается в заснеженных кустах, я снова давлю на газ. — В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, а ты меня за тридевять земель послала. До сих пор не понимаю, какого черта тебе делать в больнице? Врачи без тебя разберутся.

— До сих пор не разобрались, — тихо огрызается.

— Ах, да, им как раз для консилиума ветеринара не хватало, — хрипло смеюсь, искоса улавливая ее реакцию.

Чихнув, она прячет замерзший нос в ворот старой собачьей куртки, в которой так и уехала из питомника. Несуразная барышня, но даже в таком виде красивая.

Жаль, что неискренняя. Язык жестов ее выдает.

Если так, я вранье не прощаю.

— Замерзла?

Молчит. Не отвечает из упрямства.

Я включаю печку на полную мощность, боковым зрением наблюдая за Лизой. Рыжие локоны накрывают плечи, как лисья накидка, руки скрещены на груди, взгляд в пол. Она подозрительно затаилась, а я чертовски устал разгадывать шарады.

— Что ты скрываешь, Елизавета? — спрашиваю прямо и достаточно строго, так что она вздрагивает, выдавая себя с потрохами. — Лучше скажи сейчас, пока мы ещё не доехали. Чистосердечное признание облегчает наказание.

Затянувшаяся пауза раздражает. Я на дух не переношу брехливых баб. А ведь эта мне начала нравиться… Не верил женщинам — не стоило начинать.

— Пока не услышу правду, к Салтыковым не пущу, — рычу грозно, но мой тон ее ни капли не трогает, потому что она уже поняла, что женщину я не обижу. И нагло пользуется этим. Вертится в кресле, как змея, вытягивает шею и крутит рыжей головой, изучая местность. — Я отвечаю за их безопасность! Слышишь, москвичка? — прикрикиваю на нее.

— Давайте каждый будет заниматься своим делом, Тихон! — неожиданно дерзит Лиза, вгоняя меня в ступор. И указывает на здание в снежной дали. — Кажется, мы на месте.

Стоит мне припарковаться напротив ворот больницы, как она выскакивает из машины и, махнув огненной гривой, уверенно летит в приемный покой. От гнева и возмущения я теряю дар речи.

— Лиза, мать твою! — кричу ей вслед. — Мы не договорили.

Но кого это волнует?

В сердцах я громко хлопаю дверью, широкими шагами пересекаю больничный двор. Злой, как бешеный пес. Догоню и прибью, наплевав на принципы! Но на входе меня перехватывает Салтыков, будто прикрывает мелкую рыжую лгунью.

— Тихон, спасибо, что привезли нам Лизу, — крепко пожимает мне руку. С благодарностью и надеждой.

Даже так? Неожиданный поворот…

Я хмуро изучаю босса, мысленно оценивая степень его юродивости. Когда жена глубоко и тяжело беременная, конечно, будешь в шарлатанке искать мессию. Это естественная реакция мозга на стресс. Мы, мужики, теряем ориентиры, когда дело касается баб и детей. По себе знаю…

Однако Ярослава в обиду не дам. Этот парень для меня как родной.

Замечаю, какой он бледный, измученный и осунувшийся, словно постарел за пару часов, и временно забываю о хитрой лисе, которая обвела меня вокруг пальца.

— Ярослав Владимирович, ты чего потух? — ободряюще похлопываю его по плечу. — Все хорошо будет с хозяйкой. Женское призвание — детей рожать. Они природой для этого созданы…

— Неправильно, Тихон, — обреченно качает он белобрысой головой. — Их призвание — быть любимыми, а наше — беречь. Если что — то с моей Таюшей случится, я себе этого не прощу.