Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 11

Истинно колумбийская зелень! Не трава, не малахит, не бутылочное стекло. Свой, особый оттенок — чуть тёплый, чуть золотистый в глубине, с едва заметной голубизной у граней. Невероятный камень…

Я подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, любуясь глубиной изумруда.

Я помнил этот камень. Помнил, как держал его в руках. Тяжесть — неожиданную для такого размера, почти тёплую. В прошлой жизни я удостоился чести посетить Алмазную комнату. И ещё больше честью было дозволение прикоснуться к этому шедевру природы…

— Александр Васильевич?

Климов смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Всё в порядке, — сказал я. — Просто им невозможно не восхититься.

Я отступил на шаг. Секретарь ещё пару секунд наблюдал за мной, потом вернулся к своим записям. Не понял — что именно остановило меня перед этой витриной. Не понял и не мог понять.

— Великолепный камень, — произнёс Ковалёв у меня за плечом. — Ничего подобного в эрмитажной коллекции больше нет…

— Как и в мире, — сказал я. — Он единственный в своём роде.

«Большой букет» Елизаветы Петровны лежал в отдельной витрине — крупная брошь в виде букетика цветов, только все былинки были драгоценными. Бриллиантовые лепестки, листья из изумрудов, тонкие золотые стебли. В центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат.

Осипов долго стоял перед ним.

— Эта вещь, — сказал он, — делалась не для красоты. Точнее — не только для красоты. Артефакт высшего порядка для своего времени. Усиление воздушной стихии, ментальная защита, контур концентрации. Императрица носила её в те дни, когда принимала важные решения.

Я взял перчатки из кармана — в хранилище это было необязательно, но я предпочитал — и попросил Климова открыть витрину.

— Можно?

— Конечно, Александр Васильевич.

Климов снял стеклянный колпак. Помощник подставил бархатную подушечку.

Я надел перчатки и взял брошь в руки.

Она была чуть тяжелее, чем казалась с витрины, — работа восемнадцатого века была добротной, на металле и камнях государыня не экономила. Пятнадцатикаратный сиреневый бриллиант сверкнул под направленной лампой…

И я замер.

Не потому, что вещь была красивой. Брошь, бесспорно, была прекрасна. Но дело было не в этом.

Я ощутил артефактный контур.

Контур «Большого букета» я знал — не из каталогов, не из описаний. Я тоже раньше держал эту брошь в руках. Осматривал по приглашению — было такое, при государе Александре, как раз когда Алмазная комната открылась для нескольких избранных мастеров. Я тогда провёл с коллекцией почти три часа и помнил каждую вещь.

И сейчас контур «Большого букета» был другим.

Структура магической вязи отличалась от той, которую я помнил. Так отличается почерк одного человека от почерка другого. Воздушная стихия здесь была выстроена плотнее и даже чуть грубее, без тонкой разводки между ментальной защитой и контуром концентрации, которую делал мастер восемнадцатого века.

Я медленно положил брошь обратно на подушечку, снял перчатки и обернулся к остальным.

— Господа, — сказал я негромко.

Осипов, Ковалёв, отец и Климов обернулись.

Я поднял взгляд.

— Кажется, у нас проблема.

Глава 6

Осипов смотрел на меня поверх очков — уже без той лёгкой иронии, с которой он обычно реагировал на молодёжь. Ковалёв нахмурился. Отец был неподвижен, ожидая от меня подробностей.

— Поясните, Александр Васильевич, — произнёс Климов.

— Я заметил, что артефактный контур «Большого букета» не соответствует историческому периоду, — сказал я. — Полагаю, он отличается от оригинала. Структура вязи выстроена не по канонам середины восемнадцатого века. Я могу ошибаться, но мне показалось, что это — новодел.

— Но ведь это невозможно, — усомнился отец.

Я покачал головой.

— Я доверяю своему чутью, господа. И, полагаю, этот экспонат должен пройти особую проверку.

В комнате повисла мёртвая тишина. Секретарь Климова наконец-то перестал строчить.

Отец посмотрел на меня — коротко, потом перевёл взгляд на брошь.

— Господа, — произнёс помощник министра двора. — Попрошу вас провести экспертизу и проверить сомнения Александра Васильевича.

— Разумеется, — кивнул отец.

Василий, Осипов и Ковалёв столпились вокруг бархатной подушечки с брошью.

Формальная экспертиза артефакта — дело небыстрое. Нужно ощутить контур, пройти по нему целиком, отметить точки разветвления, характер вязи, глубину закладки магии. Хороший мастер считывает это как текст. Со временем замечаешь почерк и даже узнаёшь, кто делал конкретную вещицу. Это и правда как подпись — причём та, которую почти невозможно подделать.

Мы с Климовым отошли в сторону, чтобы не мешать девятиранговикам.

Ковалёв взял брошь первым. Он держал её примерно с минуту, закрыв глаза. Стоял очень прямо, почти не дышал — я знал эту позу, видел подобное у мастеров высших рангов, когда они уходят в полное считывание. Потом он передал брошь отцу.

Осипов ждал. Климов затаил дыхание и всё так же не двигался с места.

Отец провёл экспертизу медленнее — он всегда работал без спешки. Провёл затянутым в ткань большим пальцем по контуру центрального камня, задержал руку над сиреневым бриллиантом. Его лицо оставалось неподвижным, но я знал: он уже всё понял. Просто проверял дважды.

Затем драгоценный букет взял Осипов.

Грандмастер надел перчатки и взял её в обе руки — у всех свои методы считывания.

В зале было слышно, как в коридоре переговаривается охрана. Где-то далеко звякнул металл о металл.

— Александр Васильевич, — сказал наконец Осипов, не открывая глаз, — когда я писал работу по ювелирной артефакторике времён Елизаветы Петровны, мне потребовалось четыре месяца на изучение вязи того периода. Четыре месяца! Это был наш последний расцвет монументального стиля. Мастера тогда работали иначе, чем сейчас — им не нужна была скорость, им нужна была вечность. Контуры строились на три-четыре поколения вперёд, с запасом прочности, который сегодня никто не делает.

Он аккуратно положил брошь на бархат.

— Этот контур, — продолжил Осипов, — очень прочный и аккуратный. Но это — не восемнадцатый век. Я чувствую руку современного мастера. Это очень хорошая работа, почти отличная. Но это и правда не тот «Большой букет».

Климов вздрогнул, как от пощёчины.

— Подождите, господа! — произнёс он. — Подождите! То есть… вы хотите сказать…

— Это не оригинал, — сказал Ковалёв. — У вас в хранилище — подделка.

Все мастера переглянулись.

— Александр Васильевич оказался прав, — кивнул Ковалёв. — Надо же… Так ловко заметить эту неточность…

Климов несколько секунд смотрел на брошь. Потом поднял взгляд на нас. Потом снова на брошь.

— Алмазная комната, — прошептал он. — Подделка в Алмазной комнате… Это катастрофа!

— Судя по всему, — кивнул Осипов.

Климов достал телефон. Стоило отдать ему должное, держался он стойко, и даже руки не дрожали.

— Прошу прощения, господа. Одну минуту.

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

В дальнем конце помещения один из людей в штатском — тот, что стоял у второго выхода, — говорил что-то по рации.

Через несколько минут Климов вернулся.

— Граф Баранов выедет в течение часа. Хранилище закрыто до особого распоряжения. — Он сделал паузу. — Я вынужден попросить вас остаться.

— Разумеется, — сказал отец.

Мы вернулись в малый зал, где стояли рабочие столы для комиссии. Секретарь принёс всем воду. Климов сел напротив нас и долго смотрел в одну точку. Думал. Интересно, о своей ли голове, или о том, как вообще могло произойти подобное.

— Александр Васильевич, — он поднял голову и посмотрел на меня. — Как вы так быстро поняли?

Я пожал плечами.

— Копия выполнена очень профессионально, — ответил я. — Визуально я бы и не отличил. Разница заметна, только если взять в руки. Человек, который это делал, знал своё дело. Артефактный контур можно воспроизвести по описаниям, но у каждого мастера — свой почерк. Вот меня и смутило, что вязь вроде бы правильная, структура узнаваемая. Но в ней нет того, что делали мастера того времени автоматически, даже не думая. Они строили контуры немного по-другому.