Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 17

Алмазный квартал встречал гостей во всём великолепии. Витрины тянулись одна за другой. На некоторых были изображены рекламные плакаты с моделями в вечерних платьях, на других лаконичные надписи: «Geluk Diamonds since 1924», «Klein Sons», «Freudenthal Brothers». А кое-где — и попытки эпатировать туриста: огромные стразы под прожекторами, золотые слоны размером с собаку, «настоящие бриллианты с сертификатом» по тридцать бельгийских франков.

В такие магазины заходили люди, желающие вывезти домой европейский бриллиант по разумной цене, и автобусные группы туристов. Серьёзный товар лежал за дверями без рекламы. Без подсветки. Иногда на таких дверях вообще не было вывесок.

Магазин Лившицев был на узкой улочке, в стороне от главного туристического маршрута. Узкий трёхэтажный фасад, чёрная деревянная дверь с латунной ручкой, отполированной поколениями посетителей до блеска. Над дверью висела небольшая медная табличка:

«Lifschitz Sons. Est. 1851».

И всё. Ни яркой витрины, ни выставленных образцов, ни рекламы.

Я кивнул Штилю и потянул на себя тяжёлую дверь старинного магазина.

Глава 9

Дверь магазина отозвалась тонким и весёлым перезвоном медного колокольчика, и у меня потеплело на душе.

Такой звук я в последний раз слышал в прошлой жизни, в одной мастерской на Большой Морской. С тех пор колокольчики почти везде заменили на современные системы оповещения, и я до сих пор считал, что зря.

Внутри было тихо и темновато — после уличного солнца глаза не сразу привыкли к уютному полумраку. И мне показалось, что с момента моего последнего визита к Лившицам в этом магазине почти ничего не изменилось.

Те же тёмные деревянные панели от пола до самого потолка, медные светильники с матовыми плафонами — только лампы теперь были энергосберегающими. Длинный прилавок из морёного дуба с витриной под стеклом, и на этой витрине сверкали под лампами бесцветные бриллианты разной огранки, несколько колец, аккуратный кулон и змейки браслетов. Ценников ни на одном из товаров не было. А на полках за прилавком выстроились, словно в музее, старые каталоги в кожаных переплётах, бронзовые весы, старинные увеличительные приборы.

В магазине Лившицев ничто не напоминало туристический Антверпен. Это было место, где работают, и работают тихо.

За прилавком стоял паренёк с аккуратно подстриженными тёмными кудрявыми волосами. Он был одет в чёрный костюм-двойку с белой рубашкой — стандартная форма для продавцов. Парень любезно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то отстранённое, словно парень принял нас со Штилем за случайно забредших туристов.

Я поздоровался по-английски. Парень ответил в той же манере, без акцента. У них здесь это, видимо, было первым требованием к наследнику — научиться хорошему английскому раньше, чем фламандскому. Впрочем, чем больше языков знаешь, тем лучше. Это я знал из собственной практики.

— Александр Фаберже, Ювелирный дом Фаберже, Санкт-Петербург, — спокойно представился я и протянул лицензию Гильдии и значок Грандмастера. — Я хотел бы видеть господина Лившица, если это возможно.

Парень мгновенно переменился в лице.

Не выронил мои документы, не вытаращил глаза — строгое воспитание взяло своё. Но он взял моё удостоверение обеими руками бережно, словно реликвию, и долго рассматривал с благоговением. Потом поднял глаза, удивлённо посмотрел на меня, опять на лицензию, и снова на меня.

— Прошу прощения, господин Фаберже… Пожалуйста, подождите минуту. Я позову деда. Он здесь главный…

Он осторожно положил документы передо мной на прилавок, поклонился и исчез за дверью в задней стене. До меня донёсся ритмичный стук ботинок по деревянным ступеням, а потом — несколько приглушённых возгласов.

Я оглянулся. Штиль уже занял свою обычную позицию — у двери, спиной к стене, лицом ко входу. В такого рода местах он всегда вставал именно так. Профессиональная привычка, давно превратившаяся в инстинкт. Реакция паренька на мою фамилию нисколько его не смутила — должно быть, мой телохранитель уже привык.

Через две-три минуты дверь служебного помещения снова открылась, и к нам вышел сам Лившиц-старший.

Это был мужчина лет семидесяти, среднего роста, плотный, но без рыхлости. Я отметил аккуратную короткую бороду с густой проседью и внимательный взгляд тёмных глаз из-под очков. Он был одет в серый костюм отличного кроя — без показной роскоши, но из очень дорогой ткани. На жилете я заметил цепочку от старинных часов.

Он улыбнулся мне ещё с порога — широко, словно увидел старого друга, подошёл и протянул мне обе руки сразу.

— Александр Васильевич! Какая честь! Какая честь принимать у себя в доме представителя семьи Фаберже!

Мы обменялись рукопожатиями.

— Прошу, простите старика, что заставил вас ждать. Сын мог бы провести вас прямо в кабинет, но он у нас ещё учится принимать высоких гостей. Эли, что встал? Это же прямой потомок Густава Фаберже! Друга твоего прапрапрапрадеда!

Эли — тот самый парень — смущённо пробормотал извинения и продолжал смотреть на меня так, словно увидел привидение. Я мысленно усмехнулся.

— Бенцион Лившиц, — представился старший, всё ещё держа мою руку. — К вашим услугам, Александр Васильевич. Я же правильно выговорил ваше полное имя? Мой прадед, Якоб, начинал работать в Брюгге, и ваш прапрапрадед Густав заходил в их мастерскую. С этого всё и началось! Потом отец моего деда, потом дед, потом отец, теперь я. И, если богу будет угодно, Эли с братьями подхватят дело. Простите за патетику, но в нашем доме портрет Густава Фаберже висит в гостиной, рядом с прапрадедом Якобом. Заказы, которые размещал ваш предок, помогли выжить моей семье!

Я широко улыбнулся. Надо же! Для меня это был всего лишь эпизод в истории, как и для моего отца, Густава. А вышло так, что те заказы определили судьбу целой семьи во многих поколениях…

— Почтенный Бенцион, мой прапрадед оставил подробные записи о визитах в Брюгге и Антверпен, — сказал я. — Работе с Лившицами была посвящена отдельная тетрадь. Мой прарадед очень ценил вашу семью. И мне самому кажется крайне важным продолжать эту традицию. Поэтому первым делом в Антверпене я пришёл именно к вам.

Бенцион расплылся в улыбке и положил руку на грудь.

— Слышал, Эли? Слышал? Молодой господин Фаберже пришёл к нам первым делом! — Он повернулся ко мне: — Прошу, прошу. Все важные разговоры ведутся в моём в кабинете. Эли, скажи сестре, чтобы принесла нам кофе. Хороший кофе! Не тот, что она варит туристам.

Эли юркнул в подсобку, а Бенцион повёл меня в коридор за прилавком. Штиль остался в зале — он уже знал, когда не следовало за мной идти.

Узкий коридор за прилавком был обшит тёмным деревом и увешан фотографиями в простых деревянных рамках. Чёрно-белые, в сепии, цветные — поколения мужчин Лившицев, один за другим. Проходя, Бенцион коротко кивнул в сторону одного портрета.

— Наш предок Якоб.

Я чуть замедлил шаг.

С пожелтевшего портрета смотрел старый человек в долгополом сюртуке, с резной тростью, с густой бородой и тяжёлым внимательным взглядом.

Я помнил это лицо. Только тогда он был куда моложе.

Кабинет Бенциона оказался небольшим и по-домашнему уютным. Письменный стол с зелёным сукном, два кожаных кресла, низкий журнальный столик между ними, а в углу — старинный сейф, наверняка с артефактной защитой.

На стене над столом я заметил портрет Густава Фаберже — репродукция со старинного дагеротипа, в простой тёмной раме. Ниже — маленькая медная табличка с надписью на иврите. Книжные полки до потолка были забиты каталогами аукционов, справочниками, потрёпанными томами на нескольких языках, в том числе и на русском.

Я устроился в одном из кресел. Бенцион сел напротив. Эли почти бесшумно внёс поднос — две маленькие чашки густого, тёмного, как нефть, кофе и тарелочка с печеньем, явно домашним. Парень поставил поднос, поклонился и исчез за дверью.

Бенцион отпил кофе и без обиняков перешёл к делу: