Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 28

Климов коротко кивнул.

— Теперь о том, чего категорически не стоит делать, — продолжил Архипов. — Первое и главное — не дотрагиваться до его императорского величества ни при каких обстоятельствах.

— А если он подаст руку? — уточнил отец.

Архипов внимательно посмотрел на него.

— Маловероятно. Но в таком случае осторожно коснитесь пальцами. Никаких рукопожатий по-европейски. Дворцовый протокол Поднебесной этого не предполагает.

— Понял. Благодарю.

— И второе. Из зала нужно выходить строго спиной к двери. Точнее — лицом к императору и спиной к двери, отступая. До определённой линии — её обозначу позже, на месте. От этой линии можно развернуться и идти, как обычно. Поворачиваться спиной к императору, находясь рядом с ним, недопустимо.

Я мысленно усмехнулся. Что ж, об этом, полагаю, знал и отец.

— В разговоре не упоминайте политику, военных, торговые соглашения, императорскую семью в России и в Поднебесной — кроме как в самой общей и почтительной форме. Не сравнивайте Россию и Поднебесную ни по одному пункту, даже в пользу Поднебесной. Не оценивайте украшения и одеяния членов китайской делегации. Отвечайте на вопросы, говорите о ремесле, о своей работе, о мастерстве. Это безопасная тема.

— Принято, — сказал я.

Архипов помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё это время.

— И ещё, господа. Не нервничайте. Его императорское величество — человек воспитанный и цивилизованный. Он прекрасно понимает, что для вас этот визит крайне волнителен. Если допустите мелкую неточность — он сделает вид, что не заметил. Если вдруг всё же ошибётесь, не акцентируйте на ошибке внимание и продолжайте. Главное — спокойствие.

В дверь негромко постучали, затем вошёл невысокий мужчина в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Аккуратная стрижка, чисто выбритое лицо, тонкие очки в стальной оправе. Лицо у него было определённо азиатских черт — но в выражении и в осанке читался петербуржец, причём петербуржец потомственный.

— Господа, это господин Сюй, профессор-востоковед Императорского университета, — представил его Климов. — Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. И это наш лучший переводчик.

Сюй коротко склонил голову.

— Господа, рад знакомству.

Голос у Сюя был ровный, без акцента. Я с первой секунды понял: с этим человеком будет надёжно. У него было лицо учителя, привыкшего объяснять сложное простыми словами и не теряющего терпения, если ученик не сразу понимает материал.

— Господин Сюй, — сказал я. — Полагаюсь на вас.

— Это моя работа, — отозвался Сюй. — Если возникнет затруднение — я переведу с запасом, без буквальности. Если фраза покажется мне рискованной — я её смягчу. Если, наоборот, ваша мысль покажется мне слишком скромной — я её усилю. В рамках сохранения смысла, разумеется. Ничего своего я не добавляю.

— Договорились.

Климов посмотрел на часы.

— Господа. Без четверти одиннадцать. Пора.

В знаменитом Малахитовом кабинете было холодно.

Тонны зелёного уральского малахита, по которым плавали свинцово-чёрные жилы, поглощали свет и возвращали его глухим, плотным отражением. Я бывал здесь раньше по работе и всегда восхищался красотой уральского камня.

Двойные двери раскрыли два камер-юнкера в парадной форме. По углам зала стояла дворцовая гвардия — четверо, по двое на сторону, неподвижные, как изваяния.

Мы медленно вошли и поклонились — все одновременно, выдерживая рекомендованный угол в тридцать градусов.

У дальней стены на двух креслах с высокими спинками сидел император Поднебесной и его наследник. Справа от императора — двое сановников в традиционных тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами, обозначавшими ранг. Слева стоял седой человек в халате, который, как я предположил, был китайским церемониймейстером: выражение лица у него было точно такое же, как у Архипова.

Сюй сделал шаг вперёд и произнёс что-то по-китайски. Затем повернулся к нам.

— Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь представить его императорскому величеству — Василия Фридриховича Фаберже, Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени, главу Дома Фаберже, и Александра Васильевича Фаберже, Грандмастера восьмого ранга, наследника Дома и одного из создателей «Жемчужины мудрости».

Император слегка наклонил голову. Я смотрел в его переносицу, как и было велено, и потому видел всё лицо целиком. Лицо у него было гладким, скуластым, почти без следов возраста. Кожа — желтоватого тонкого оттенка, тонкая, как пергамент. Брови — почти чёрные, без седины. Губы — тонкие, спокойные.

Во взгляде этого человека чувствовалась сила. Не магическая в нашем понимании — артефакторской вязи на императоре было ровно столько, сколько положено по статусу, и не сверх того. Кольцо тёмного нефрита на безымянном пальце правой руки — артефакт мощный, но не вызывающий. А сила в нём была другая. Какое-то природное спокойствие, словно перед тобой не человек, а горная порода.

Я уже встречал такое. У старых императоров России, у собственного отца — Густава Фаберже — в его последние годы, когда он перестал суетиться и просто жил. Это сила тех, кто знает, кто он, без необходимости что-либо доказывать.

Император заговорил.

Голос у него был тихий. Я даже подумал сначала, что это шёпот — но потом понял, что малахитовые стены просто гасили звук, и тихая речь императора достигала нас именно так, как и было задумано: не громко, но отчётливо.

Сюй выслушал и перевёл.

— Его императорское величество приветствует мастеров Дома Фаберже. Его императорское величество долго рассматривал «Жемчужину мудрости», поднесённую в дар от государя Всероссийского. Его императорское величество находит, что в этой работе техника соединена со смыслом таким образом, какой встречается редко в нынешние времена. Его императорское величество желает узнать, откуда пришёл замысел.

Отец сделал короткий поклон головой и заговорил, стараясь не показывать волнения. За тридцать лет работы он привык к высокородным заказчикам, но всё же здесь был иной уровень.

— Ваше императорское величество, замысел пришёл моему сыну от созерцания воды. Жемчуг — единственная драгоценность, рождаемая живым существом. Он рождается в ракушке за десятилетия — медленно, слой за слоем. Так же, как мудрость рождается в человеке. Дом Фаберже посчитал, что эта связь — жемчуга и мудрости — должна стать сердцем работы, преподнесённой человеку, который управляет древним государством.

Сюй перевёл, и я с уважением отметил, что в его речи фразы были длиннее наших. Восточный язык требует больше слов на ту же мысль — а может, Сюй добавлял от себя больше витиеватых фраз.

Император слушал. Потом сказал ещё несколько слов.

— Его императорское величество спрашивает, — перевёл Сюй, — кто из мастеров Дома Фаберже задумывал композицию.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Композицию задумал мой сын Александр. Художественное воплощение осуществила моя супруга. Над обработкой металлов и закрепкой камней трудился целый штат мастеров. Артефактный контур и ключевая закрепка центральной жемчужины — мои.

Сюй перевёл. Император посмотрел на меня — и я ощутил это, даже отведя взгляд.

Заговорил он негромко и обратился, явно ко мне. Сюй перевёл:

— Александр Васильевич, его императорское величество спрашивает: как молодой мастер дошёл до мысли, что жемчуг должен подсказать композицию сам, а не быть подчинён ей.

Я выпрямился чуть сильнее. Архипов учил отвечать коротко — я и ответил коротко.

— Ваше императорское величество, жемчуг сам выбирает свою форму, потому что он живой. Мастер, который хочет с ним работать, должен сначала слушать его, а потом уже выбирать оправу. Не наоборот.

Сюй перевёл, и я успел заметить, как у одного из сановников справа дрогнула щека — то ли удивление, то ли одобрение. Сам император долго молчал. Потом сделал короткий жест левой рукой.