Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 29

К столу подошёл сановник, и в руках у него был длинный лаковый футляр — тёмно-красный, с золотыми углами. Он поставил футляр на низкий столик перед креслом императора и отступил.

Император заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает выразить признательность мастерам Дома Фаберже за их труд и просит принять этот дар.

Сановник снял крышку.

На тёмно-красном шёлке лежали две фигурки не больше ладони каждая. Древние — я понял это сразу, по тому особому матовому, чуть желтоватому оттенку, который старый нефрит приобретает за столетия и которого ни одной современной обработкой не добьёшься.

Первая фигурка изображала карпа в прыжке. Тело — гладкое, плавники — резные, чешуя — едва намеченные штрихи. Без без лишних деталей, но как же живо и красиво было передано движение! Резчик знал, где остановиться.

Вторая композиция изображала две человеческие фигурки. Старый учитель в длинном одеянии, сидящий на низкой скамье, а перед ним — ученик, протянувший обе руки и принимающий из рук учителя свиток. Лица у обоих почти не имели черт, только лёгкие намёки. Но в позе старика читалась спокойная щедрость, в позе ученика — благодарность.

Сюй, наклонившись чуть в нашу сторону, негромко сказал по-русски:

— Эпоха Сун. Около тысячи лет. Из личной коллекции его императорского величества.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то ровно опустилось — словно поставили на место камень, который долго подбирали.

Карп, прыгающий через волну, — это символ упорства мастера. Учитель и ученик — символ преемственности ремесла, передачи знания сквозь поколения.

Император понял нас. Он не просто подарил подарок. Он прочитал нашу семью насквозь — за пятнадцать минут разговора. И ответил идеально.

Отец поклонился, я следом. Он принял футляр двумя руками — обеими ладонями снизу, как учил Архипов. Передал в руки Климову, который уже стоял рядом наготове. Климов молча принял дар и отступил.

— Ваше императорское величество, — произнёс отец, и я услышал в его голосе волнение. — Мы безмерно тронуты вашим даром. Дом Фаберже сохранит его как одну из главных семейных реликвий.

Сюй перевёл. Император чуть улыбнулся — тем же едва заметным движением уголка рта, что и вчера на платформе.

И жестом пригласил нас перейти к выставке.

— А теперь его императорское величество желает посетить выставку, — сказал Сюй.

В анфиладе нас уже ждали Осипов и Ковалёв. Оба коротко поклонились императору, оба обменялись с нами быстрыми взглядами и кивками.

Делегация прошла в первый зал выставки. Шапка Мономаха занимала почётное место в центральной витрине, под направленным боковым светом — именно так, как настоял отец на прошлой неделе. Орнамент на пластинах теперь играл объёмом, тени мягко ложились на старое золото, и шапка дышала.

Ковалёв заговорил первым — как старший по званию.

— Ваше императорское величество. Перед вами — Шапка Мономаха. Это венец, которым венчались на царство великие князья Московские и государи Всероссийские в течение четырёхсот лет, с конца пятнадцатого до начала восемнадцатого века…

Сюй перевёл. Император подошёл к витрине почти вплотную, наклонился и долго рассматривал орнамент пластин с расстояния в ладонь. Зрение у него было хорошее — это я заметил сразу: ни очков, ни прищура. В его возрасте — большая редкость.

Через минуту он что-то спросил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество спрашивает: правда ли, что шапка содержит артефактный контур?

— Так точно, ваше императорское величество, — ответил Ковалёв. — Контур закладывался при изготовлении и обновлялся при каждом венчании на царство.

Император кивнул.

— В Поднебесной, — перевёл Сюй следующую его фразу, — существует похожая традиция. Императорская печать передаётся от династии к династии. Её сила тоже растёт от века к веку.

Император кивнул ещё раз, и мы перешли дальше.

Теперь перед нами были Большая и Малая императорские короны. О них рассказывал Осипов — это была его территория. Бриллианты, рубины, жемчуг, шпинель в Большой короне, изящная Малая работы Зефтигена. Император слушал не перебивая. Один раз остановился у Малой короны, тихо сказал что-то наследнику, и наследник — впервые за всё это время — ответил отцу так же тихо.

Потом мы перешли к диадемам. Владимирская тиара Болина привлекла особое внимание императора. Он стоял перед ней дольше, чем перед остальными вещами, и долго что-то говорил тому из сановников, что стоял справа. Сюй, на этот раз шёпотом, сказал Баранову — на ходу, не переводя нам:

— Его императорское величество отмечает безукоризненную чистоту русского жемчуга. Спрашивает, северный ли он.

— Увы, — отозвался отец, услышавший вопрос. — Эти жемчужины родом из Персидского залива. Пресноводный жемчуг слишком мал.

Сюй перевёл. Мы перешли в следующий зал, и я понял, что приближались к «Зелёной королеве».

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат стоял в отдельной витрине, под усиленным куполом и направленным светом. Цвет камня в выставочном освещении был доведён до предела — тёплый, глубокий, с тончайшим золотистым отливом в самой сердцевине.

Император остановился. Я понял — настала моя очередь говорить. Так мы договаривались: каждый из нас брал то, в чём был сильнее всего.

— Ваше императорское величество, — произнёс я. — Перед вами «Зелёная королева». Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранка таблицей. Камень был обнаружен на Музском месторождении в начале восемнадцатого века и приобретён Российской императорской семьёй в тысяча семьсот тридцать первом году. На сегодня в мире известно менее десяти изумрудов сопоставимого размера и чистоты. Этот — лучший по цвету.

Сюй перевёл. Император кивнул, потом медленно произнёс несколько фраз.

— Его императорское величество, — перевёл Сюй, — благодарит за пояснение. Его императорское величество имеет в своей коллекции изумруд того же месторождения. Однако его императорское величество должен признать, что его камень в три раза меньше.

В зале повисла короткая пауза. Я успел сообразить, что это была шутка — единственно возможная в исполнении императора Поднебесной, негромкая и без улыбки на лице. И в тот момент, когда я это понял, Осипов уже тихо рассмеялся, а Ковалёв улыбнулся. Баранов осторожно улыбнулся. А император, видя нашу реакцию, наконец-то улыбнулся сам — той же тонкой улыбкой одной стороной рта, какая, видимо, у него была вершиной мимики.

В последний зал мы вошли, когда часы пробили полдень.

Этот зал был оформлен скромнее остальных. Никакого золота на стенах, никакой парчи на витринах. Тёмно-синий бархат подкладки, белая подсветка снизу — так, чтобы свет шёл изнутри камней, а не отражался от поверхности. На восьми витринах, расставленных полукругом, стояли восемь яиц Фаберже.

«Курочка» — самая первая, восемьдесят пятого года, белая эмалевая скорлупа без единого камня, простая, почти бедная по фактуре.

«Ренессанс» — золото, эмаль, бриллианты, рубины. «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное» — золотое, с гильошированной эмалью и алмазной сеткой, в которой обычно показывают модель кареты императрицы. «Ландыши» — нежнейшее яйцо в светло-розовой эмали, с тремя миниатюрными портретами, «Транссибирская магистраль» с её крошечным механическим поездом внутри.

И, наконец, «Петушок» — яйцо-часы, на котором каждый час из верхушки появлялся золотой петушок и хлопал крыльями.

Император останавливался у каждой витрины. На «Транссибирской магистрали» — задержался дольше: я знал, что миниатюрный поезд там был сделан так, что его можно было завести крошечным ключом, и он проезжал около пяти миллиметров по идеально гладкому полированному рельсу. Император не просил завести. Просто смотрел.

И, наконец, остановился у «Курочки», самого простого яйца. Он долго смотрел на него, а потом тихо сказал что-то Сюю. Сюй перевёл:

— Его императорское величество замечает, что это яйцо отличается от других. Оно проще. Спрашивает — почему.