Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 11

Я просто смотрю на него несколько секунд. Моток верёвки. Который верёвкой не является. Прекрасно. Зачем такая штуковина у колодца и какую функцию оно несет — мне непонятно, но самое главное то, что это сито только дает объем, но не длину! Нет, если расплести его и связать куски вместе… но для этого нужно время, которого у меня нет!

В отчаянии я снова выглядываю наружу и смотрю вниз. Насколько глубок ров внизу? Начинается ли он сразу у стены? Если он достаточно глубок и глубок сразу же — то я все еще могу спрыгнуть вниз, погрузится в воду и — выплыть по ту сторону рва! Встать на край стены и — вниз!

Смотрю вниз и удерживаю себя от опрометчивого поступка. Надеяться на то, что местные строители хорошо сделали свою работу и выкопали глубокий ров сразу у подножия стены? Тем более что это глупо, вода бы размывала фундамент. Кроме того, у некоторых замков что я знала в воде торчали колья — как раз для таких вот попрыгунчиков со стен. Задача дворцовых стен и рвов вокруг — никого не впускать и не выпускать, это тебе не приключенческое кино про Индиану Джонса, никто не станет облегчать задачу беглецам.

Стискиваю зубы от досады. Ладно. Не получилось. Значит — завтра. Кстати, надо будет посмотреть, может и днем удастся что-то придумать… спрятаться в повозке, например. Что за чушь в голову от отчаяния лезет, у меня и доступа к повозкам нет… мне нужно отдохнуть. Вернуться на место и попробовать выспаться… хотя уже половина ночи позади.

Я сматываю веревочное сито и вешаю его на плечо. Нужно положить его на место, чем меньше странных происшествий ночью — тем лучше. Луна равнодушно смотрит на меня сверху. Обратный путь кажется в два раза дольше и утомительней, но в конце концов я тихонько приподнимаю легкую панель из рисовой бумаги и отодвигаю ее в сторону, проскальзываю внутрь, скидываю с себя темное и немаркое, протираюсь тряпицей с ароматом полыни, надеваю белье и ложусь на футон. Едва лишь моя голова касается мягкого футона — как звучит гонг Хранителя Времени. Пора вставать. Боги, дайте мне сил.

Встаю и плетусь к выходу из своей каморки, на ходу нещадно зевая. Что же… впереди еще один день. Если все будет как вчера, то может быть у меня даже получится немного подремать где-нибудь в уголке прачечной, сама видела, как некоторые умудрялись так делать — завалиться в сушилку и вздремнуть там прямо на нижней полке, под свисающими сверху отрезами ткани. Между мной и шелковой удавкой все еще больше суток… если даже считать начало третьего дня окончанием данного мне срока, а не начало четвертого. Сегодня ночью я обязательно помашу ручкой стенам дворца, даже если не найдут подходящего мотка веревки… мне достаточно будет взять с собой бамбуковый шест, вроде тех, на которых сушатся отрезки ткани. Они длинные, под четыре метра, если даже не дотянутся до основания стены внизу — то связать два таких и вуаля! Скользнуть вниз. Потом — положить шест поперек рва и можно быстро перебежать, не замочив ног. Потому как бежать в мокрой одежде — опасно. Ночи тут холодные, можно и простыть к черту. Мне только насморка и пневмонии не хватало, тут антибиотиков днем с огнем не сыскать.

Когда я выхожу в общее пространство барака прислуги — вокруг меня тотчас устанавливается пустое пространство, круг отчуждения. Как и вчера — игнорирую шепотки и переглядывания за своей спиной. Выхожу во двор, к каменному желобу с холодной водой, наклоняюсь и набираю полные ладони, плескаю себе в лицо и кажется только сейчас окончательно просыпаюсь. Натираю лицо до красноты, чтобы прийти в себя. Проснись, Аяко, у тебя впереди еще один день. Никакого завтрака с утра, сперва — привести себя в порядок и работать, встаем мы в Час Зайца, а утренний прием пищи только в Час Змеи, если по моим внутренним часам, то это примерно в десять утра. Побудка в шесть. Второй прием пищи — в Час Обезьяны, это где-то четыре часа дня. Сегодня днем моя задача — отдохнуть, хорошо поесть, если удастся — запастись провизией для побега и решить проблему с мотком веревки. Бамбуковых шестов рядом с прачечной полным-полно, если не найду веревку, то обойдусь шестами, но тащить с собой два четырехметровых шеста… справлюсь конечно же.

Как говорится «жить захочешь и не так раскорячишься». Бамбуковые шесты легкие и прочные, высушенные особым образом. Если сперва прислонить их к стене угольного склада, а потом — взобраться и затащить их за собой, далее — таким же образом поступить и со стеной — то может получится. Остается надеяться, что ночью будут тучи, потому что в ясную ночь под полной луной вся эта возня с шестами будет видна издалека. Не то, чтобы тут было кому смотреть, обычно в такое время все спят, но достаточно кому-то в окно выглянуть и все. Нееет, лучше веревку найти. Но где? Придется пораскинуть мозгами.

По пути обратно в покои прислуги чтобы переодеться — меня ловит очередная дворцовая дева. Она склоняет голову и просит передать весточку своему отцу и матери, дает мне монетки и что-то еще. Я легко соглашаюсь, чего бы и нет? Помирать не собираюсь, но кто от этого застрахован? Мне все равно уже будет, а человеку приятно. Возвращаюсь в свою комнату, переодеваюсь в рабочую одежду, завязываю фартук спереди и подвязываю волосы. Надеюсь, удастся отдохнуть, не спать двое суток подряд — дурная идея. Если у меня получится дать деру из дворца, то спать придется вполглаза… а то и не спать первое время вовсе. Первые несколько суток с момент побега — критические.

Разминаю плечи и шею, иду вслед за всеми в прачечную, время утренней смены. У дверей в прачечную стоит Госпожа Тишина, которая кажется и не спит никогда. У нее своя отдельная комната (мелькает в голове — как и у меня!) вот только у меня это кладовка, а у нее — комфортабельные покои с собственной жаровней. И своя кровать — товарки у желоба с водой сплетничали что самая настоящая из резного дерева и с встроенными ящичками для хранения вещей, говорят, что у нее было самое настоящее жемчужное ожерелье и нефритовый гребень, инкрустированный золотом. В отличие от нас старшая по прачечной получает жалованье и судя по слухам не ниже пяти коку в год!

— Аяко-но Кодама. — обращается ко мне Госпожа Тишина и я останавливаюсь на месте как вкопанная. Потому что в жизни старшая по прачечной не обращалась ко мне так возвышено — «Аяко, дочь из рода Кодама». Так обращаются только в двух случаях, если хотят наградить и выразить признательность или же наоборот — казнить и выразить крайнее презрение. Дескать тьфу на тебя и на весь твой род до седьмого колена. И что-то я сомневаюсь, что меня сейчас наградят. В частности, потому еще, что рядом с Госпожой Тишиной стоят двое дюжих евнухов из Высшего Двора, что видно по цвету их одеяний. В Высшем Дворе нет своей стражи, это калька с Запретного Города континентальных соседей, там это Внутренний Двор, куда нет доступа мужчинам, даже генералам и губернаторам, тем более — простым стражникам. Когда наступит эпоха Войны Провинций, когда страну раздерут на части воинственные дайме — эти правила канут в лету, какие к черту евнухи и правила Внутреннего Двора, когда каждый меч на счету. Здесь никогда не проводили операции по кастрации, все евнухи тут — завезенные с континента, очень дорогое удовольствие.

В руках у евнухов — толстые палки, на концах окованные железом. Я склоняюсь в поклоне, пряча гримасу досады. Что случилось? Я выдала себя прошлой ночью? Но как? Веревочное сито я вернула на место, нигде никаких следов не оставила… вроде бы.

— Старшая Фрейлина, Госпожа Фудзино ожидает тебя у себя в покоях Среднего Двора. — декламирует Госпожа Тишина и в первый раз за все это время я вижу в ее глазах что-то человеческое. Она смягчается. Смотрит на меня с сожалением в глазах. Что случилось⁈

— Ты пробыла с нами не так долго, но не поминай девочек дурным словом. — говорит Госпожа Тишина и делает шаг ко мне. Протягивает мне что-то. Засохший цветок глицинии и две серебряные монеты.

— … его зовут Харуто. — говорит она тихо. — Запомни — Харуто но Цубонэ, передай ему что мама его очень любит и чтобы он поторопился на новое перерождение и не ждал меня.