Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 12

Сглатываю комок в горле. Госпожа Тишина, Сидзука но Цубонэ оказывается тоже человек. И у нее был сын. Это странно — как мы порой не замечаем людей вокруг нас. Но что более странно и непонятно — почему меня вызывают к Госпоже Фудзино? Госпожа Тишина протягивает мне свое подношение, и я машинально забираю его.

— Настало утро третьего дня. — говорит она, видя мое ошарашенное лицо. — Ступай, Аяко. Нам будет тебя не хватать.

Глава 6

Глава 6

Три дня — это не трое суток. Это именно три дня, которые включают, собственно, сам день происшествия, а также день ведения судебного процесса (вернее — внесудебной расправы) над этой Аяко-но Кодама, к телу которой за эти две недели я уже успела привыкнуть и привязаться.

С точки зрения Госпожи Фудзино первый день — это день, когда я стояла на коленях посреди мокрых камней, второй день — это день, когда меня впервые за две недели накормили досыта, а ночью я смотрела с дворцовой стены вниз, на тускло поблескивающую воду в окружающем дворец рве. И третий день — вот, собственно, и он, когда я снова стою на коленях, опустив голову и созерцая гладкие каменные плиты, отполированные тысячами ног до меня. Единственная разница — сегодня ярко светит солнце.

Настроение тем не менее безнадежно испорчено, ну надо же так опростоволоситься… нет, все было сделано правильно, потому-то я и хотела сбежать этой ночью, но почему-то решила, что Госпожа Фудзино не отступится от своего слова и даст мне трое полноценных суток на поиски доказательств своей невиновности. Конечно же нет. Более того, Старшая Фрейлина в любой момент могла положить конец этому сроку, не давая никаких объяснений, просто потому что это в ее власти. Значит фактически мне дали один день, и если бы я знала об этом раньше… впрочем снявши голову по волосам не плачут.

А волосы у Аяко на загляденье — длинные, черные, рассыпавшиеся по плечам и сейчас, когда я склонила голову — по камням внутреннего двора Сливового Павильона. Кто-то из особо бдительных — вынул у меня из волос заколку, и прическа рассыпалась, оставив меня простоволосой. Заколки тут — самое первое женское оружие, как правило они представляет из себя длинную спицу с острым концом, даже если она сделана из серебра или золота, заколоть ею человека в шею — легче легкого.

Впрочем, вряд ли от этой Аяко ожидают серьезного сопротивления, никто ее так не воспринимает, вон и евнух рядом стоит, опираясь на свою окованную железом толстую палку, совсем рядом. За поясом у него — короткий кинжал, показатель статуса. Пока еще не танто, а скорее небольшой дао с континента — обоюдоострый и прямой.

Толстяк стоит так близко, что, если я медленно разогнусь, медленно-медленно, чтобы не поднять тревогу, чтобы взгляды недоуменно остановились на этой странной служанке — что она задумала? Потом — перенесу вес на левую ногу и уже затем, — выхвачу кинжал у него из-за пояса! Первый же удар — ему в шею, нельзя бить в грудь или живот, там он защищен своей природной броней, толстым слоем сала. Нет, первый удар — в шею. Затем — второго, он наверняка попытается взмахнуть своей дубинкой, уклонится и ударить. Как именно — будет зависеть от его движений. И все — во внутреннем дворе Сливового Павильона всего два евнуха с толстыми палками, остальные — фрейлины и служанки. Вряд ли хоть кто-то их них сможет мне противостоять, даже не смотря на полное отсутствие тренировок у этого тела. В бою накоротке на ножах важнее кто решителен и готов пойти до конца, потому что скорее всего и та и другая сторона в конце концов получат ранения… но я готова пойти на это. А вот они — вряд ли. Однако — что делать потом? Вырваться из дворца днем — это уже из разряда ненаучной фантастики. Меня поймают сразу же как я выбегу за пределы Павильона, а не поймают, так влепят стрелу в спину. Думай, Аяко, думай.

— … срок, который был дан истек. Что ты можешь сказать теперь, Аяко? — звучит голос надо мной. Это не Госпожа Фудзино, она слишком важная персона чтобы утруждать себя произношением банальностей. Это одна из ее помощниц, молоденькая фрейлина по имени Идзуми, она старается чтобы голос звучал солидно и весомо, но тембр ощутимо подрагивает.

Я стою на коленях, опустив голову вниз. Очередная ловушка. «Что ты можешь сказать теперь, Аяко?» — ловушка. Может быть непредумышленная, может быть, молоденькая вестница моей казни ошиблась добросовестно, обратившись ко мне вот так запросто… но уж в эту ловушку я не попадусь. Я смотрю прямо перед собой в полированный камень и в моей голове мелькают мысли, сотни мыслей. Картинки. Вот я — бегу вдоль стены, а вслед мне летят стрелы. Удар, толчок, окровавленный рот. Тело в пыли. Вот я — приставляю кинжал к горлу Старшей Фрейлины и требую правосудия, а вдоль стен вырастают лучники в своих темно-зеленых одеяниях с длинными луками. Свист, удар. И я и Госпожа Старшая Фрейлина — лежим в пыли. Тут не принято брать заложников… никуда меня не выпустят. Если бы я захватила Императора — другое дело. Следующая картинка — я рассказываю все как есть, тычу пальцем в Аканэ, обвиняю ее и среднего брата Лорда Мичитаки, Лорда Ёримичи в преступлении против принцессы Акико, потому что «cui prodest?» и если они сейчас пошлют в угольный склад, туда, где стоит корзина с сиреневым ярлычком и доставят эту корзину сюда и из нее ничего не пропадет по пути… то мы наверняка найдем там кусочек угля с выдолбленной серединкой и каким-нибудь неподобающим содержимым — например семенами дурмана или каким-нибудь порошком. При внешнем осмотре такой уголек в глаза не бросается и ничем от своих соседей не отличается, но когда будет тлеть в жаровне — станет источником отравления. И заговорщикам вовсе не обязательно убивать принцессу, достаточно того, чтобы она выглядела больной и вела себя соответственно. Когда тебя каждую ночь подряд мучают кошмары — особенно здоровой выглядеть сложновато.

И тут я объясняю, что именно это и указывает на то, что измена — в семье. Посторонние не стали бы так рисковать и затягивать процесс, если у них есть доступ к покоям принцессы и к ее жаровне — они бы убили ее. Но эти — не хотят ее смерти на самом деле. Им всего лишь нужно чтобы на время смотрин она выглядела больной. И кстати — они знают когда именно будут смотрины, и кто будет их проводить. Еще один довод в пользу того, что это — ближайший родственник. Именно тут, когда я называю имя Лорда Ёримичи — меня и затыкают. Сперва — фигурально — криком, приказом. А потом — физически. Скорее всего долго после такого я не проживу. Ну и что из того, что я — права? Ворон ворону глаз не выклюет, Лорду Мичитаке доложат о случившемся, Аканэ потихоньку удавят в уголке, принцессе поменяют прислугу и уголь, фрейлинам прикажут молчать… а Аяко-но Кодама пропадет без следа. Может быть, после случившегося Лорд Мичитака даже обратит гнев на своего младшего брата… но тихо.

Даже если я расскажу все как есть — мне не жить.

Еще вариант — склонить голову и признать вину. Да, меня удавят шелковым шнуром, но это — процедура. Меня выведут из этого двора, дадут принять ванну и написать прощальное письмо — Аяко может этого требовать, она не дочь рыбака или крестьянина, у нее есть род, пусть и бедный, но ее отец — чиновник. Значит — уединенное место, один присматривающий, низенький столик и листок бумаги с кистью и чернильным камнем перед ней. Более того, скорее всего присматривать будут не евнухи, а одна из фрейлин. Рывок за рукав на себя. Разворот кисти. Короткий удар рукоятью прямо в ухо. И бежать. Будет фора — десять, двадцать минут. Хватит.

Выбить дверь, обозначить побег. На самом деле — спрятаться под крышей этой же комнаты, на потолочных балках… дождаться темноты и уже там, спокойно — уходить из дворца. Никто не будет ожидать такого здесь, все будут искать беглянку все дальше и дальше от места побега. Пожалуй, это может сработать. Но… оставлю это на крайний случай.

Что же нужно сделать, чтобы оставить Аяко в живых? Высказать правду — мало. Нужно еще выставить все так, что сама Аяко — ни сном ни духом и вообще ничего не понимает, а является… проводником? Посредником? Хм. Посредник. Отлично. Это все еще средневековье, тут полно суеверий, можно попробовать. А если не получится, если признают сумасшедшей и дерзкой девчонкой — то у меня все еще остается право выпросить себе листок бумаги, чернильный камень и уединенную комнату перед казнью.