Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 16

— Петруччо! — громко позвал я Петра Скорняка.

Слишком уж много Петров развелось в моем ближайшем окружении, а этого толкового парня мне хотелось выделить. Уж не знаю, считает ли он благом то, что я переиначил его имя на итальянский манер, но по крайней мере, мне так было гораздо проще.

— Давай, оставайся здесь и проследи, чтобы державная доля при дележе не была урезана. Нам как воздух нужны отличные кони. Самых лучших забираешь моим именем, — приказал я.

Теперь я был абсолютно уверен, что при дележке трофеев моей доле, как императора, ничто не угрожает. Скорняк костьми ляжет, но всё сделает в лучшем виде. А породистые лошади для нас сейчас — колоссальный ресурс. Нам жизненно необходимо как можно быстрее начать разводить сильных, крупных коней для тяжелой кавалерии.

Между прочим, я всерьез задумываюсь над тем, чтобы выписать из Курляндии молодого, но пока еще совершенно нищего Бирена. Или как там его настоящая фамилия? Он ведь, наверное, еще не успел переиначить ее, подражая французским герцогам Биронам. В прошлой истории он весьма результативно занимался разведением лошадей. Да, при этом он сильно отвлекался на пышное тело моей племянницы и грязные дворцовые интриги. Но если отсечь от него всю эту властную шелуху, и племянницу в том числе, то Россия может получить в его лице блестящего коннозаводчика. А может, найдем нужного специалиста и в другом месте.

Меня, к примеру, никак не покидает мысль об искусственном оплодотворении. Считаю, что при должной сноровке и понимании процесса подобное можно организовать уже сейчас. Это совершило бы мощнейший рывок в вопросе разведения не только скакунов, но и другой ценной скотины. Тех же коров, например.

Потребовалось три дневных перехода, чтобы я смог наконец в деталях рассмотреть — пока еще в окуляр зрительной трубы — часть тех самых пресловутых перекопских укреплений. Веками эти стены сдерживали набеги казаков и наступления русских армий. Но сейчас они казались мне откровенно убогими, эдакой пыльной данью былым заслугам, а вовсе не грозным современным достижением Крымского ханства.

Как можно было до сих пор не покорить этого «больного человека Европы»? Ну ладно, Петр Великий жестоко обжегся на Прутском походе, получив такую болезненную прививку от любых замыслов против Османской империи, что до конца своих дней от нее так и не оклемался. Но ведь у него были последователи.

Впрочем, как помнится мне из прежней истории, ныне здравствующим Миниху и Ласси однажды удалось прорваться через Перекоп и навести немалого шороху на Крымском полуострове. Вот только время для похода тогда выбрали скверное: высохшая трава горела прямо под ногами русских солдат, снабжение было из рук вон плохим, а из-за чудовищных санитарных потерь полуостров пришлось временно оставить в покое. Чтобы потом, уже при Екатерине, методично и довольно просто взять его под свою тяжелую руку.

Что ж, возможно, для того я здесь и нахожусь — чтобы безжалостно ускорять историю. И теперь Крым будет наш.

— И кто тот позер, что всё это придумал? — насмешливо спросил я, когда мы вплотную подъехали к распахнутым воротам одной из крепостей Перекопа.

— Ваше императорское величество, простите мне мою вольность! — горделиво, с перебинтованной ногой, но твердо сидя в седле, ответил мой зять.

Я посмотрел на новоиспеченного православного мужа, Бориса Августовича Саксонского, и понимающе усмехнулся. Нетрудно было догадаться, чьих именно рук эта пафосная театральная постановка.

Дорога к крепостным воротам была выстлана трофейными турецкими и татарскими коврами. Вдоль этой пестрой дорожки ровными рядами лежали захваченные седла, а за ними стояли на коленях связанные пленные. Правда, кланялись в пыль далеко не все.

— А почему кланяются не все? — сухо поинтересовался я.

— Так, ваше величество, строптивых еще много, — отозвался этот, казалось бы, воспитанный в духе просвещенной европейской цивилизации человек. — Но вы не извольте беспокоиться. Руки у всех крепко стянуты, а если кто надумает плеваться — того конвойные тут же на месте и прирежут. А строптивость эту мы им быстро обломаем.

Особого сочувствия к побежденным врагам я не испытывал, но и ломать их дух считал бессмысленной тратой времени. Зачем? Если заслать этих людей в далекие края на тяжелые работы, посадить на хлеб и воду, а тех, кто хорошо вкалывает, поощрять мясом — пользы государству будет куда больше. И всем тогда настанет счастье.

Я лишь коротко хмыкнул. На самом подъезде к крепостным воротам по обеим сторонам дороги выстроились плотные вереницы телег с добычей. Чего там только не было! Но главное — мы взяли огромные арсеналы трофейного оружия.

— Сколько здесь золотом и серебром? — спросил я у Саксонского, оглядывая обозы.

— Около четырехсот пятидесяти тысяч в рублях, — уверенно доложил зять.

Маловато. Да, это всего лишь приграничная крепость, но ведь вокруг нее стояло немало богатых домов, где проживала татарская знать и офицеры. Нужно будет натравить аудиторов, провести жесткую ревизию и учинить следствие. Если выяснится, что кто-то запустил руку в общую казну и из-за этого сумма добычи усохла вдвое — буду делать ворам очень больно.

Я натянул поводья, останавливая коня перед самыми воротами, и расправил плечи. Солдаты и офицеры поняли, что я намерен говорить, и гул голосов мгновенно стих. Над Перекопом повисла звенящая тишина.

— Отныне и до скончания веков Крым вернулся в родную гавань! — громко, чтобы слышали задние ряды, отчеканил я. — Было Черное море русским — таким оно впредь и останется! Крым — наш!

— Виват!!! — громовым раскатом ответили мне сотни луженых глоток.

Перекоп.

11 июня 1725 года

Я оставался на Перекопе. Сухой степной ветер гнал по брустверам пыль, солнце, если выглядывало из толстых кучевых облаков, жарило невыносимо, а мы со дня на день ждали возвращения хана. Калмыки и башкиры неустанно прочёсывали бескрайнее ковыльное море, чтобы заранее предупредить нас о том мгновении, когда поредевшее войско крымского правителя покажется на горизонте.

Случился отличный гамбит — если, конечно, рассуждать языком циничной стратегии, не вспоминая о кровавых потерях среди русских солдат и отчаянной, героической обороне Бахмута. Ну и если закрыть глаза на то, что некоторые летучие отряды татар всё же прорвались вглубь России.

Третий корпус, состоящий из двадцати трех тысяч штыков пехоты, должен был усилить гарнизоны и создать цепь непреодолимых укреплённых пунктов на пути любых крымско-татарских разъездов. Но со своей задачей он справился не вполне качественно. Так что среди мирного населения неизбежно будут жертвы.

Однако я холодно рассчитывал, что это отнюдь не те катастрофические реки крови могли бы пролиться, не среагируй я вовремя с этой дерзкой операцией. По крайней мере, для очищения собственной совести мне хотелось думать именно так.

Сам Перекоп меня впечатлил. И нет, отнюдь не своими грандиозными оборонительными сооружениями. В фортификационном плане он был откровенно слаб — осыпающиеся рвы и валы могли бы сдержать разве что неповоротливое дореформенное, допетровское войско, да и то лишь при условии непроходимо дурного командования у атакующих и откровенно проваленную логистику и снабжение.

А вот впечатлило меня то, что за этими валами кипел практически полноценный, живой город. Немалый, торгующий, ремесленный, многонациональный.

На пыльных улицах торговали предприимчивые евреи-караимы. Им составляли жесткую коммерческую конкуренцию армяне, среди которых, к слову, нашлось немало крепких ремесленников и целые строительные артели. Правда, свой труд они тратили впустую: возводили гражданские объекты, добротные дома для офицеров, просторные торговые лавки и каменные склады. А ведь этих людей с их мозолистыми руками можно и нужно было бросить на обустройство жесткой обороны!

Громить и грабить этот муравейник я не стал. Местные воротилы мгновенно сориентировались: они тут же прибежали ко мне, низко кланяясь и рассыпаясь в елее, выражая бурный восторг, что наконец-то дождались «прихода правильного, истинного хозяина».