Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 30

— Вы обязаны мне подчиняться! — жестко напомнил Воинович, бросив на нее предостерегающий взгляд.

— Во всем, сотник. Кроме того, что напрямую касается моей женской чести и через меня чести русского императора, — ледяным тоном парировала Кантемир, и в ее темных глазах блеснула сталь.

Остальная часть личного конвоя, отдыхавшая на сеновале и в конюшне, уже была поднята по тревоге. Солдаты привычно, без лишней суеты занимали позиции, так что все были готовы в любую секунду принять неравный бой. Глебу, скрипнув зубами, все же удалось уговорить упрямую княжну пересесть за угловой стол.

Он находился вплотную ко второму выходу, ведшему через душную кухню, и рассматривался начальником охраны как единственный надежный путь отступления. Эта дверь, равно как и черный ход на задний двор трактира, уже находились под глухим контролем русских гвардейцев.

Ждать пришлось недолго. Спустя пару минут тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, впуская внутрь промозглый уличный ветер. На пороге, бряцая амуницией, показались рослые личные гвардейцы Августа Второго Сильного.

Едва они шагнули в зал, как на них тут же уставились черные, слепые зрачки сразу пяти кремневых пистолетов, заряженных свежими пулями. Четыре тяжелых дубовых стола были мгновенно перевернуты, превратившись в импровизированные баррикады, за которыми надежно укрылись русские стрелки. Воздух в таверне сгустился до предела — казалось, поднеси искру, и он вспыхнет.

Охранники польского монарха, ожидавшие увидеть почтительно склоненные спины простолюдинов, недоуменно уставились на этот ощетинившийся стволами редут. Они явно растерялись, остановившись в дверях и совершенно не понимая, как реагировать на столь дерзкий прием.

— Господа, немедленно опустите оружие! — выкрикнул, приходя в себя, один из телохранителей короля, хватаясь за эфес сабли. — Сюда желает войти Его Величество!

— Опустите оружие, — властно, но без малейшего испуга скомандовала своим людям Мария Дмитриевна. — Если к нам с миром, то мы войны не начинаем мы их… заканчиваем.

Мария вспомнила слова Петра.

Впрочем, приказ ее был скорее формальностью. Оружие опустили, но не удрали. А на столе перед Марией Дмитриевной уже лежали два тяжелых кавалерийских пистолета, хищно поблескивая взведенными курками. Она продолжала невозмутимо сидеть за крайним столиком, гордо выпрямив спину. Сразу четверо плечистых бойцов замерли по обе стороны от своей госпожи, готовые по первому же знаку заслонить ее собственными телами от любых пуль.

— Расступитесь! Дайте пройти! Что там еще происходит⁈ — внезапно, словно цепной пес, пролаял из сеней густой, рокочущий баритон.

Этот властный голос был слишком хорошо знаком Марии Дмитриевне — и бесконечно ей отвратителен. Потому она насупилась, сморщила носик и грозно посмотрела в сторону дверей.

Секунду спустя в узком дверном проеме, еле в него протискиваясь и вынужденно пригибая крупную голову, показалась монументальная фигура. Это был сам Август — огромный, тучный, откровенно растолстевший, но все еще невероятно мощный физически польский король. На нем сверкало золото шитья, а от тяжелого бархата его походного камзола веяло дорогим парфюмом, едва скрывающим запах долгой скачки.

Увидев его, русские бойцы неохотно еще больше в сторону отвели стволы, хотя кое у кого пальцы так и остались лежать на спусковых крючках.

Август обвел взглядом перевернутые столы, хмурых стрелков, остановил свои масляные глаза на холодной, как мрамор, княжне и вдруг раскатисто захохотал.

— Вы что же, убивать меня вздумали? — усмехаясь, произнес король, делая тяжелый, уверенный шаг в зал. — Или вам недостаточно того сокрушительного удара вашим прелестным коленом по главному достоянию Саксонии и Польши, которым вы наградили меня в прошлый раз?

На губах Марии Дмитриевны так и вертелась едкая колкость. Ей отчаянно хотелось съязвить: если главное достояние Саксонии и Речи Посполитой — это то весьма скудное хозяйство, которое польский монарх бережно прячет у себя в штанах, то остается лишь искренне пожалеть эти две великие державы за их убогую нищету. Но вслух она, разумеется, этого не произнесла. Зачем зря сотрясать воздух и усугублять и без того взрывоопасное положение?

Сам факт того, что Август Сильный лично примчался за ней в эту провинциальную глушь, уже кричал о многом. Для начала следовало холодно и расчетливо выведать истинные намерения короля. Если этот венценосный боров вновь заявился сюда с единственной целью — попытаться силой унизить её, княжна не станет раздумывать ни мгновения.

Она первой спустит курок, и за этим выстрелом неминуемо последует кровавая бойня в тесном трактире. Да, скорее всего, она сложит голову прямо здесь, на грязном дощатом полу, но продаст свою жизнь дорого и сохранит женскую честь, достоинство княжны, незапятнанными.

Впрочем, будучи женщиной не только гордой, но и дьявольски умной, Мария прекрасно понимала: до столь радикальной развязки дело едва ли дойдет. Даже если бы государь Петр Алексеевич и охладел к ней, в глазах всей Европы она по-прежнему оставалась любимой женщиной русского императора. Петр был бы просто обязан жестоко поквитаться с обидчиком за подобное публичное оскорбление своей фаворитки, дабы не уронить престиж короны. А она искренне верила, что любима по-настоящему.

— Я прибыл к вам… чтобы принести свои извинения, — нехотя, с трудом выдавливая из себя слова, пробасил польский король.

Он явно пытался скрыть свой липкий страх, но, сам того не замечая, инстинктивно жался назад, стараясь укрыться за широкими спинами выдвинутых вперед личных гвардейцев.

Мария Дмитриевна неторопливо поднялась из-за стола-баррикады, смерила Августа долгим, нечитаемым взглядом, а затем, расправив тяжелые складки дорожного платья, плавно исполнила безупречный, очаровательный книксен.

— Я безмерно рада приветствовать вас, Ваше Величество, — проворковала она таким тоненьким, ласковым и обманчиво-покорным голоском, что у могучего Августа вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок.

Как же мучительно, до зубовного скрежета он вожделел эту неприступную русскую! После того памятного и болезненного отказа королю не хватило и десятка самых изощренных любовниц, чтобы выкинуть гордую княжну из головы.

Но его верный первый министр, хитроумный Яков Генрих фон Флемминг, вовремя вправил своему монарху мозги. Опытный царедворец доходчиво объяснил: если русский царь впадет в ярость, то формальным поводом для конфликта, конечно, послужит не сама ссора из-за женщины. Но тот, кто ищет крови, всегда найдет более весомый и благовидный политический предлог, чтобы двинуть полки на Варшаву.

Август и сам не так давно осторожно зондировал почву: поддержат ли его кичливые польские магнаты своими личными армиями в случае полномасштабной войны с Россией? Никто из шляхты не дал даже подобия утвердительного ответа. Они так виртуозно расплывались в витиеватых формулировках, что королю оставалось лишь гадать: то ли ему отказывают наотрез, то ли отказывают конкретно сейчас, оставляя призрачную надежду на будущее.

— Я милостиво принимаю ваши извинения, государь, — голос Марии внезапно утратил елейность и зазвенел повелительной сталью. — Но, сударь, одними лишь пустыми словами, уж простите мою прямоту, такой нелепый апломб и нанесенное мне оскорбление замазать не удастся.

— Чего же вы хотите? — тяжело вздохнул король.

Он все-таки рискнул сделать шаг вперед, выходя из-за спин своих гвардейцев, но лишь после того, как сотник Глеб скупым кивком отдал своим людям приказ опустить оружие, раствориться по неосвещенным углам, а части конвоя и вовсе покинуть душный зал трактира.

— Мои желания, те, которые возможны в отношении вас, уж не обессудьте, ваше величество, вы очень привлекательный мужчина, но я безнадежно влюблена… Так вот, мои желания зависят от того, на что вы готовы.

— Просите! — словно бы окунулся в омут головой король.

— Тогда… м-м… Отдайте России белорусские земли Литвы, до Гродно и Брест-Литовска.