Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 31

— Что? — Август чуть было не подавился своей слюной, которую только что пускал на прелестницу Марию, а тут вязкая жидкость превратилась в тяжелый ком.

Мария выпрямила спинку, смотрела на сидящего рядом с ней короля. Думала: «Наверное слухов будет… что я так неуважительно сижу рядом с монархом… Ну и пусть. Петру такое должно понравиться».

— Я не могу. Это чрезмерная просьба. Сейм не одобрит, — сказал только через некоторое время король.

— Вот так… мужчины… звезды обещаете, а как дело дойдет до поступков…

— Вы же сейчас изволите шутить? — неуверенно спросил король.

Август растерялся. Ему было крайне неприятно то, что он вынужден просить у этой женщины прощения, вместо того, чтобы уже тащить ее в постель. И король боялся… очень боялся.

Расчет был на то, что Петр умрет, что русский правитель не подымет темы польских долгов, как и персональных короля Августа. Отдавать такие долги просто нечем. И сейм… который еще не всегда собирается, а когда и получилось собраться, то депутаты ругаются и расходятся. Так что сейм не поможет.

А Петр спросит. Он уже спрашивал. Может забыл? Эйфория русского монарха от победы в войне со Швецией долго не отпускала русского царя. Потом хлопоты по коронации в императоры, семейные дрязги царской фамилии…

— Тогда, в знак извинений… м-м… А подарите мне… «Дворцовый прием в Дели в день рождения великого могола Аурагзебы»

Август не сразу понял, о чем речь, но когда вспомнил, что является жемчужиной кунсткамеры в Дрездене. Эта фигурная экспозиция с множеством человеческих фигурок, тысяч бриллиантов, сапфиров, рубинов, золота… Стоимость была колоссальной, в шестьдесят тысяч полновесных рейхсталлеров.

— Хорошо… — нехотя сказал король. — В счет…

— Не будьте мелочны, ваше величество. Ну какой «в счет». Если только за то, что я не буду в красках рассказывать о том, как… Почти не буду, сошлюсь за недоразумение. Или…

— Да! Конечно, — Август уже совсем растерялся.

Так с ним еще никогда женщины не разговаривали, да он и не думал, что представительницы слабого пола умеют настолько манипулировать и держаться.

— Еще мне нужна тысяча ваших самых отборных солдат. Лучших кавалеристов на сильных, выносливых лошадях, которые обеспечат мне безопасное сопровождение к моему возлюбленному, — отчеканила Кантемир, глядя прямо в глаза монарху. — Согласитесь, Ваше Величество, подобный щедрый жест с вашей стороны мгновенно пресечет любые грязные кривотолки, которые неминуемо возникнут при европейских дворах и… которые так или иначе дойдут до ушей Его Императорского Величества Петра Алексеевича.

— Да. И позвольте сказать… Вы великая женщина.

— Великого мужчины, — усмехнулась Мария Дмитриевна Кантемир.

Перекоп.

9 июля 1725 года.

Огромная масса организационных дел в покоренном Крыму, казалось, требовала моего непременного, ежеминутного участия. Военные все же должны воевать. А следом за ними идти чиновники. Иначе недоработка получалась. И я вникал почти во все, причем и мелочное.

А там, в Петербурге, можно и нужно было решать вопросы масштаба всей Евразии. А я здесь. Нет, пора бы и ехать. Война не выиграна, но ханство почти разгромлено. В этом и без меня разберутся. И никто не скажет, что я, дескать, другой, что на войну не ездил. Был там, тут. Хватит прохлаждаться. Работать нужно.

Но прежде настроить бы людей на их работу. А то у нас самым краеугольным камнем, как и в любой крупной военной кампании, оставалось бесперебойное снабжение армии. И даже умница Чернышов не справляется.

С провиантом дела обстояли вполне сносно: мы пустили под нож тучные стада, брошенные отступающими татарами, да и к самому Перекопу согнали немало местных баранов, так что голод моим людям не грозил.

А вот с порохом вырисовывалась пренеприятнейшая картина. В захваченных нами крепостях этого бесценного ресурса оказались сущие крохи. Подобному «жидкому» трофею мог бы искренне порадоваться разве что командир пехотного полка. И то запасов едва хватило бы на один хороший бой всего лишь полка.

Нельзя сказать, что мы сидели вовсе с пустыми пороховницами — свой запас у нас, разумеется, имелся. Но впереди маячила грандиозная операция по окончательному захвату всего Крымского полуострова. К тому же следовало надежно нейтрализовать мощные турецкие крепости на побережье, а для хорошей острастки турок требовалось щедро пожечь порох, засыпая чугунными ядрами каменные стены османских твердынь. Ну не самих их, а лишь провести демонстрацию. И экономить в таком деле было смерти подобно.

А так, демонстрируя, что мы сильны, хватает ресурсов и людей, вооружения, чтобы и крепости на побережье брать, быстрее султан пришлет кого из своих переговорщиков. И я оставлял Шафирова.

Да, он прибыл. Что характерно, так с гайдуками, которым в уши «залил», что за него много заплатят, если привезут к русскому государю. А те, разоряя очередное стойбище буджаков, расположенное считай что под Хаджибеем, будущей русской Одессой, ну или как я решу назвать, нашли в пленных нагаев… Шафирова. Ну не везет ему, в плену треть жизни мог провести. Вот пусть он и ведет дипломатию.

Ну а я умываю руки. Петр сделал свое дело, Петр может… нет не уходить, а заняться другими делами. Например, продолжить проверки империи и ее перестройку. Хотя это слово мне не нравится, но оно отражает суть того, что я делаю и буду делать.

— Насколько опасно сейчас Дикое поле? — нарушил я тишину, оглядывая командиров, собравшихся на военный совет.

Вопрос адресовался Ласси, но тот кивнул старосте и полковнику Изюма.

— Отрядами душ в двести проходить можно без опаски, государь, — уверенно доложил полковник Федор Владимирович Шидловский, изюмский староста, прекрасно знавший здешние изменчивые степные порядки.

— А есть ли тогда здравое зерно в том, чтобы прямо сейчас выслать наши летучие отряды для отлова разрозненных татар? — задал я следующий вопрос.

Воцарилось тяжелое молчание. Брать на себя такую ответственность никто из присутствующих откровенно не желал. Логика подсказывала: в бескрайней степи еще рыскали крымско-татарские отряды, умудрившиеся опоздать к генеральному сражению и избежавшие унизительного разгрома ханского войска.

Были там и те немногие счастливчики, кому чудом удалось вырваться из нашего стального кольца. Разумеется, к этим озлобленным степным волкам, желающим отыграться, подлавливая и грабя наши обозы, могли примкнуть и те пленники, которых я давеча отпустил восвояси. Те самые, что ушли пешими, с одним лишь засапожным ножом, без оружия, звонкой монеты и крохи пропитания.

Однако, по здравом размышлении, эта угроза казалась мне злом весьма незначительным. Чтобы отбить у кочевников любую охоту нападать на наши растянутые коммуникации, обозам вполне хватит крепкого конного охранения — полутора сотен казаков да примерно такого же числа отчаянных калмыков или башкир. В нынешнем Диком поле просто не осталось силы, способной успешно атаковать караван под такой свирепой защитой.

— Повелеваю, — я тяжело оперся руками о походный стол, чеканя каждое слово. — Взять всех свободных строителей. А в первую очередь тех самых армян, что так ладно и споро возводили нам крепостные линии. Придать им три полка солдат и собрать всех охочих людей. И чтобы всеми этими силами немедленно выдвигались в сторону Изюмского тракта. На каждом дневном переходе ставить надежную крепостцу! Мы возведем там новую засечную черту.

Моя задумка шла гораздо дальше простой обороны. Я намеревался прямо сейчас пустить в ход железную дисциплину, неисчерпаемый человеческий ресурс и мощь нашей армии, чтобы опутать всё Дикое поле разветвленной, бесперебойной сетью почтовых станций.

В моем видении они должны были стать своеобразными укрепленными центрами цивилизации, расположенными на расстоянии десяти верст друг от друга. Более того, в мои планы входило немедленное внедрение системы, подобной оптическому телеграфу. Для начала, конечно, придется обойтись простейшим: высокими сигнальными вышками, с которых дозорные смогут безошибочно разглядеть густой тревожный дым, пущенный на соседней станции при малейшем приближении степной опасности.