Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 6

Он со стуком отставил глиняную кружку с недопитым квасом. Генералу полюбился этот местный напиток. Удушающая, липкая жара стояла такая, что без обильного питья можно было легко поймать тепловой удар прямо в седле. Солнце выжигало степь, превращая воздух в дрожащее марево.

Дверь с грохотом распахнулась. В избу, задыхаясь, вбежал Роман Шидловский — сын атамана, полковника Изюмского полка, которого Вейсбах недавно отправил с депешей к императору. Лицо есаула было черным от пороховой гари, мундир на плече пропитан свежей кровью.

— Что там? — хмуро спросил генерал, поднимаясь из-за стола.

— Татары пошли на очередной приступ, ваше превосходительство! Опять прут! — хрипло выдохнул Роман Лаврентьевич Шидловский.

Это был старший сын Изюмского полковника, а еще и одновременно богатейшего человека не только Изюма, но и Харькова, да всей Слабожанщины. Но они и воевали, не почили на своих богатствах.

Вейсбах скрипнул зубами. На его лице отразилось не страх, а тяжелая, изматывающая усталость. Словно татары были не смертельной угрозой, а назойливой, обнаглевшей мошкарой, которая не дает уснуть. Но за этим показным раздражением скрывалось ледяное понимание катастрофы.

Восьмой штурм. Когда враг бросается на твои позиции в восьмой раз подряд, перешагивая через горы собственных мертвецов, ты начинаешь относиться к этому как к кровавой, жуткой обыденности.

Генерал вышел из избы в раскаленный ад Бахмута. Положение было отчаянным. Силы татар казались поистине неисчислимыми. Из-за густых туч пыли и наличия заводных коней создавалось жуткое впечатление, что на горизонте сомкнулась орда из более чем ста тысяч всадников. Русских же защитников оставалась горстка.

Грязные, оборванные, оглохшие от канонады, они держались на одном упрямстве. Суровая математика войны выносила свой приговор: даже если за свою жизнь один русский солдат, прежде чем упасть, забирал на штыке три жизни татарских, этот размен был фатально не в пользу защитников. Людей просто не оставалось. Но и крымские силы стачивались. И будь защитников хоть ненамного, но больше нынешнего… Можно было уверено держать оборону.

Вейсбах тяжелым шагом приблизился к первой линии обороны — разбитым земляным ретрашментам. Эту траншею только вчера удалось отбить у татар в штыковой контратаке, ликвидировав единственный пока успех ханского войска. Земля здесь была буквально пропитана кровью и устлана телами.

Знает ли крымский хан Менгли II Гирей, сколько его людей сложили головы в той мясорубке? Вейсбах мог только догадываться, а хан не хотел слушать цифры, он хотел быстрее разобрать все русские укрепления и ворваться на просторы, разоряя множество деревень и сел.

Русские потери тоже были чудовищны. И гибли солдаты не столько в самом бою, сколько гнили заживо в переполненных лазаретах. Татарские стрелы, измазанные в грязи, не обладали останавливающей силой тяжелых свинцовых пуль, но ранили они массово. Любая царапина в этой жаре оборачивалась горячкой и гангреной. И в этом была зловещая сила древнего оружия.

— Вжи-и-и-у!

Смертоносный свист стрелы разрезал воздух прямо над треуголкой генерала. В ту же секунду перед Вейсбахом вырос рослый адъютант, с глухим стуком перекрывая его тяжелым дощатым щитом — таких тут наскоро сколотили сотни для защиты от навесных залпов.

— Weg mit diesem Holz! Уберите эту деревяшку, мне не видно диспозицию! — рявкнул генерал, отпихивая щит, теряясь в том на каком языке ему говорить.

А это верный признак того, что генерал начал теряться. Это был не очередной приступ, это начинался такой накат, который решит исход сражения за Бахмут.

От автора:

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?

Что если здесь учится сын того, кто тебя застрелил?

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а стал десятиклассником в нашем времени. А значит история ещё не закончена.

ВТОРОГОДКА

Дмитрий Ромов

1 том здесь: https://author.today/reader/470570/

10 том: https://author.today/work/588620

Глава 3

Слобожанщина. Изюм

18 мая 1725 года

Похоже, с деньгами я все-таки переборщил. Триста тысяч рублей золотом и серебром, выделенные из казны для найма гайдуков, оказались суммой поистине астрономической. Весть о щедрости русского царя разнеслась по Дикому полю со скоростью степного пожара, так что под мои знамена пришли воевать и стар, и млад.

А уж обещание, в случае чего, немного подсобить с оружием — хотя бы самую худую, ржавую сабельку или пищаль выдать бедолаге, решившему подзаработать копейку на государевой службе, — и вовсе привлекло в наш лагерь невероятно огромную массу людей. Беглые крестьяне, разорившиеся шляхтичи, лихие казаки и откровенные авантюристы всех мастей стекались к нам тысячами.

Глядя на эти пестрые, шумные таборы, мне даже стало весьма любопытно: откуда и почему здесь, на юго-восточных рубежах Речи Посполитой, проживает такое невероятное количество людей? Почему с нашей стороны куда как меньше народа? Разве же татары только нас щипают своими набегами? Или по большей степени нас?

Сперва эта человеческая река казалась неисчерпаемой. Впрочем, поразмыслив, я понял, что это всё же было субъективное впечатление. Да, там проживало не так чтобы сильно мало подданных польского короля, но уж точно куда меньше, чем первоначально нарисовала моя разыгравшаяся фантазия. Просто звонкая монета вытянула их всех из лесов и хуторов в одно место.

Вспомнились из истории и восстания гайдуков, этих бедных казаков, или даже скорее крестьян. Попили они кровушки и у польских властей и даже у тех самых казаков.

— Почему они живут там, а не у нас? — тихо, сквозь зубы произнес я вслух свои мысли, глядя на колышущееся море походных шатров в долине.

Ехавший чуть позади командующий Южной армией резко подобрался. Зазвенели удила сдерживаемого коня.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я не расслышал приказа! — громко и четко, с военной выправкой отрапортовал генерал-лейтенант Афанасий Матюшкин.

Я слегка повернул голову, бросив на старого вояку спокойный взгляд.

— Извольте успокоиться, генерал. Если я буду отдавать вам приказ, то он прозвучит настолько ясно и громко, чтобы услышали вы его наверняка и без переспрашиваний, — ровным тоном ответил я.

Матюшкин почтительно склонил голову, отступая на полкорпуса лошади назад. Свита держала дистанцию, понимая, что государь изволит пребывать в задумчивости.

А мне просто был необходим этот воздух. Я физически не мог долгое время сидеть взаперти в душном походном шатре. Тем более что, даже при безупречной организации постоянных докладов от курьеров, реальной управленческой работы в день набиралось от силы на полтора часа.

Остальное время сжирала убийственная рутина. Еще три или четыре часа кряду я, меряя шагами ковры, надиктовывал писарям различные прогрессивные законопроекты, черновики будущих реформ и, откровенно говоря, даже художественную литературу — по памяти вытаскивая из прошлой жизни сюжеты, чтобы хоть как-то расшевелить местное просвещение.

Но, как оказалось, без того, чтобы вечером пообедать с семьей или просто навестить Наташу, мою младшую дочь, мне становилось невыносимо, тоскливо грустно. Ностальгия по домашнему теплу грызла изнутри. Или военные походы — это не мое? Может и не нужен я здесь? Нет, будет еще какая война, без особой надобности, бегать не буду.

Но есть правило в России: если императору грустно, то начинает грустить и лихорадить вся Империя. Придворные из кожи вон лезли, стараясь сделать так, чтобы государева хандра испарилась. Но устраивать дикие многодневные пьянки, карликовые потехи и массовые пиршества прямо во время военного похода, как это с удовольствием делал мой предшественник в этом теле, я уж точно не собирался.