Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 7

Оставалась, как развлечение, верховая прогулка. Тем более, места здесь открывались поразительные, невероятно красивые. Несколько необычные для глаза коренного жителя лесной полосы России, они завораживали своей бескрайностью. Порой я ловил себя на том, что просто не могу оторвать взора, рассматривая эти необъятные просторы.

Здесь всё решала панорамная перспектива. За одним пластом доступного зрения плавно, словно океанские волны, вырастал другой. Бескрайняя степь, лишь изредка изламываемая небольшими зелеными перелесками и оврагами, создавала потрясающий контраст света и тени. Красота этого края была дикой, первозданной, и то, что она так властно привлекала меня, было вполне объяснимо. Здесь пахло свободой. И богатством.

Я натянул поводья, останавливая своего скакуна. Свита тотчас замерла за спиной. Я перекинул ногу через седло и слез с коня. Сделал это достаточно бодро и ловко — уж точно не хуже, чем это получилось бы у истинного хозяина этого молодого тела. Болезнь отступила. Да, мочеиспускание порой доставляло неприятные ощущения, но терпимо в целом.

Мои сапоги мягко утонули в густой, высокой траве, пахнущей полынью и нагретым на солнце чабрецом. Я прошел пару шагов, опустился на одно колено прямо в эту зеленую пену. Достал из ножен на поясе охотничий кинжал и с силой вонзил широкое лезвие в дерн, подрезая пласт земли. Вывернув ком, я отложил нож, зачерпнул землю двумя руками и поднес к лицу.

— Это же масло, а не земля… — с откровенным, почти религиозным восхищением прошептал я.

У меня в руках был настоящий эталонный чернозем. Тяжелый, жирный, влажный, черный как смоль. Он рассыпался в пальцах бархатными крупинками, оставляя на коже темный, маслянистый след. Эта земля дышала первобытной, нерастраченной силой. Сколько же тут минералов скопилось за тысячелетия? Ведь никогда, в обозримой истории, на этой земле не выращивали хлеб. Она ждет своего хозяина.

— Я пришел, — сообщил я одними губами земле. — Теперь все будет иначе. Готовься отдавать.

Я мял эту теплую почву, перетирал ее между подушечками пальцев, и в моей голове со скоростью щелкающих костяшек счетов складывались цифры, графики и геополитические стратегии. Золото? Серебро? Пушнина? Все это меркло перед тем, что я сейчас держал в горсти.

Я отчетливо понимал: если системно, с умом и государственным размахом отнестись к процессу освоения этих колоссальных пустующих просторов, если защитить их от набегов и засеять… одна только эта степь сможет кормить не только всю европейскую часть России. С этой земли мы сможем диктовать хлебные цены всей вечно голодающей Европе.

Я медленно разжал ладони, позволяя черному золоту ссыпаться обратно к корням трав. Империя начиналась не с пушек. Она начиналась вот с этого жирного комка земли. И теперь я точно знал, ради чего мы здесь проливаем кровь. И знал другое, что не позволю себе уйти от сюда. Будем драться за наше будущее, обязательно сытое.

— Ты только можешь себе представить, Афанасий, — глухо проговорил я, обращаясь к генералу и не стряхивая с пальцев черную, маслянистую крошку. — Какой немыслимый урожай даст эта земля! Она же девственна. Еще ни разу не тронута тяжелым плугом, не вымучена поборами, она до краев полна первозданными соками. А сколько она будет приносить в казну, если подойти к делу с умом? Если удобрять ее по науке — золой, навозом, правильным севооборотом?..

Я говорил это с искренним, горячим восхищением. В моем голосе звучала страсть созидателя. А вот Матюшкин… Матюшкин меня откровенно не понимал. В его выцветших глазах читалась лишь вежливая, настороженная пустота.

Жаль, конечно. Но глупо было бы требовать невозможного — встретить в этом времени универсальных людей, которые не только блестяще владеют военным искусством, но еще и глубоко разбираются в макроэкономике и сельском хозяйстве, не так-то легко. Да и, по здравом размышлении, не нужно оно полководцу.

Самое главное, что я сам отчетливо вижу колоссальные перспективы того аграрного чуда, которое здесь можно заложить. А если копнуть глубже? Под этим черноземом лежат несметные залежи угля и руды — фундамент будущей промышленной базы Донбасса, стальное сердце Империи. Если я понимаю это, да еще и сумею намертво вбить эту мысль в голову своего наследника, Россия станет абсолютным гегемоном. А значит получит больше возможностей для развития внутри себя. Если только этим озаботятся власти, конечно.

Я медленно вытер испачканные землей руки о белоснежный платок, бросил его в траву и поднял холодный взгляд на горизонт.

— Но прежде… прежде мы должны вырвать эту заразу с корнем. Разобраться с Крымом. Раз и навсегда, — жестко, словно отрубив, подвел я итог своим мыслям.

И вот этот кровожадный, лязгающий сталью посыл генерал Матюшкин уловил мгновенно. Его лицо тут же хищно подобралось.

Я развернулся к лошади и властно махнул рукой Петьке Скорняку, который сопровождал меня в качестве доверенного лица даже в этой, казалось бы, безопасной поездке. Юноша тут же дернулся ко мне, готовясь подставить плечо, чтобы подсадить государя в седло.

— Не суетись, Петр, не нужно мне помогать, — усмехнулся я, вдевая сапог в стремя и легко, одним слитным движением взмывая на спину жеребца. — Есть еще у меня порох в пороховницах!

Уже сидя в седле, я поймал себя на ироничной мысли: а ведь Скорняк начинает выполнять при мне обязанности личного денщика ничуть не реже, чем функции доверенного писаря.

Ну да и ладно. Парень-то из него лепится действительно неплохой. Молодой, цепкий, с голодным до знаний умом и крайне перспективный. Да, он не такой самородок, как Ломоносов, и великим гением в фундаментальных науках Скорняк никогда не станет. Но вот задатки жесткого, деятельного и преданного руководителя высшего звена я в нем уже усмотрел.

Пусть крутится рядом. Пусть учится, впитывая, как губка, все мои указы, распоряжения, интонации. Да и все те революционные законы и трактаты, которые я, по сути, пишу его руками — он ведь каждый из них пропускает через себя. Сперва пишет под диктовку, потея от непривычных терминов, потом вдумчиво читает, а затем еще и набело переписывает. Так что материал в его голову внедряется намертво. Будет из него толк.

— Ваше Императорское Величество… — голос Матюшкина внезапно утратил паркетную почтительность, став сухим и рубленым. — Не соизволите ли отдать приказ возвращаться в Изюм? Немедленно.

Я мгновенно подобрался, отбрасывая прочь все мысли об агрономии и реформах. Мои чувства молчали. Я не видел и не чуял абсолютно никакой надвигающейся угрозы на этих безмятежных, залитых солнцем просторах. Но я был не дурак, чтобы не доверять звериному чутью Матюшкина.

Этот генерал был не из тех штабных щеголей, что умеют лишь изящно расшаркиваться на паркетах петербургских дворцов — он успел вдоволь похлебать кровавой каши в настоящих войнах. Если его усы тараканьи топорщатся, значит, в воздухе запахло смертью.

И тут же, словно в подтверждение его слов, степной ветер донес тревожный, прерывистый свист.

Отряд казаков-разведчиков, который был веером рассыпан на несколько верст во все стороны специально для того, чтобы никакая шальная татарская ватага не обнаружила нас и не ударила исподтишка, подавал экстренный знак опасности. Над дальним холмом тревожно замелькала пика с красным прапорцем.

Позвоночник обдало холодком. Я сжал поводья, хотя страха по-прежнему не было — лишь ледяная, звенящая концентрация.

Я резко повернул голову и посмотрел на Корнея Чеботаря, начальника моей личной охраны. Тот, не дожидаясь приказа, уже выхватил из седельной сумки тяжелую медную зрительную трубу, приложил ее к глазу и, замерев изваянием, напряженно вглядывался в струящееся над степью марево, пытаясь рассмотреть причину казачьего беспокойства. Тишина в отряде стала осязаемой. Заскрипели вынимаемые из ножен клинки конвоя.

— Что там, Корней? — негромко, но так, что услышали все, спросил я, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров грядущей схватки.