Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 11

Устинов обернулся в три дня. Вскоре он вновь появился на пороге кабинета. Мой помощник выглядел так, словно не спал трое суток, но глаза его горели совершенно мальчишеским восторгом.

С размаху опустив на мое сукно пухлую папку, из которой торчали синьки чертежей и свежие фотографии, Устинов выпалил:

— Отстреляли, Леонид Ильич! Блестяще отстреляли!

— Рассказывай. ГАУ сильно кровь пило?

— Не то слово! — Дмитрий плюхнулся на стул, вытирая лоб платком. — Приемщики Главного артиллерийского управления приехали хоронить грабинскую пушку. Придирались к каждой заклепке. Заявили, что машиностроительные методы в артиллерии недопустимы, что лафет не подходит — с поддоном надо им, видишь ли… Конкурирующие конструкторы — Маханов, Петров — тоже не спали. Очень ругали полуавтоматику копирного типа, предложенную Грабиным. В общем, начали откровенно валить орудие на испытаниях.

— И?

— И я достал ваш мандат, — Устинов улыбнулся. — Положил на бочку прямо перед председателем комиссии и сказал: «Дивизионный комиссар Брежнев уполномочил меня передать, что любой необоснованный срыв испытаний будет расцениваться как вредительство и саботаж решений ЦК». Знаете, как ветром сдуло их спесь! Отстреляли полную программу. Баллистика отменная, бронепробиваемость на километре такая, что любой нынешний танк насквозь прошьет. Масса великовата, над технологичность надо работать. А в прочем — отличное орудие.

Я медленно кивнул, листая фотографии с полигона. Пушка выглядела хищно и вполне современно, в чертах ее уже угадывалась будущая ЗИС-3.

— А что Василий Гаврилович говорит про танковую версию? — спросил я, не отрывая взгляда от снимка.

— Готова в металле! — с гордостью отрапортовал Устинов. — Откат укоротили, казенник перекомпоновали. В башню встанет как влитая. Ну что, Леонид Ильич, даем отмашку на запуск в массовую серию? Грабин уже мощности на «Новом Сормово» готовит!

Я закрыл папку и тяжело посмотрел на своего горячего помощника.

— Остынь, Дмитрий. Никакой массовой серии прямо сейчас не будет.

Устинов поперхнулся и удивленно моргнул.

— Но как же… Вы ведь сами говорили…

— Массовое производство — это авантюра, — жестко оборвал его я. — Рано! Сейчас мы сделаем установочную, опытную партию пушек. И отправляем ее на широкомасштабные войсковые испытания. Не на полигон, где с опытного образца пылинки сдувают, а в войска, к неграмотным наводчикам и чумазым ездовым. В процессе непременно выявятся конструктивные недоработки — их будем устранять в порядке модернизации.

Устинов слушал, мрачнея.

— Кроме того, при попытке запустить орудие на конвейер неизбежно полезут производственные «узкие места». Вылезут нетехнологичные узлы, которые слесари будут доводить напильниками. Вылезут узлы с дефицитными легированными сталями, которых у нас кот наплакал. Мы всё это проработаем, заменим материалы на более доступные, упростим допуски, где это возможно. И вот только затем, в массовое производство, мы пустим обкатанную и в войсках, и в цехах пушку. Назовем ее, скажем… «Ф-22М». Модернизированная. Понятно?

Устинов несколько секунд переваривал сказанное, а затем его лицо просветлело.

— Абсолютно понятно, Леонид Ильич. Очень разумный подход. Лучше потерять полгода на доводку, чем получить тысячи пушек, которые заклинит в первом же бою.

— Вот именно. Теперь второй вопрос, — я вернулся к столу. — Танковая пушка у нас есть. А что с сердцем для танка? Что пишет Харьков про В-2? Новый танк стоит ориентировать на новый двигатель!

Тут Устинов снова засиял.

— Пошло дело. Ожил дизель! Оборудование, которое мы в прошлом году через Амторг выбили — топливная аппаратура «Америкен Бош», их прецизионные станки — всё сработало! Заводчане смогли выточить нормальные плунжерные пары для форсунок. На последних стендовых испытаниях мотор стабильно выдал 70 часов ресурса. Иногда дотягивает до 80.

Семьдесят часов. В моей прошлой реальности для нормального танка этого было катастрофически мало, но для СССР 1935 года — это грандиозный прорыв. В моей истории этого достигли в году, наверное, 41-м

Я вспомнил ночной разговор со Сталиным. Время утекало сквозь пальцы. Европейская дипломатия трещала по швам.

— Значит так, Дмитрий, — я оперся кулаками о стол. — Время сухопутных многобашенных дредноутов вроде Т-28 ушло. Передайте харьковчанам: немедленно приступать к разработке нового среднего танка. Наклонная броня, грабинская пушка и дизель В-2. Не ждите, пока мотор станет идеальным — ресурс конструкторы дотянут в процессе создания машины. Нам нужна принципиально новая база. Прообраз танка будущей войны.

Я выдержал паузу, давая Устинову записать всё в блокнот, и добавил: — И еще одно. Раз уж мы взялись ломать хребет ГАУ… Объявите закрытый конкурс на тяжелый артиллерийский дуплекс. Нам нужна 122-миллиметровая пушка-гаубица и 152-миллиметровая гаубица на едином, унифицированном лафете. Это упростит производство вдвое. Сбросьте это задание в Мотовилиху, пусть Федор Петров там мозгами пораскинет.

Устинов захлопнул блокнот. Усталости в нем больше не было — в своей артиллерийской стихии он чувствовал себя как рыба в воде.

— Леонид, тут есть одна сложность. Выстроить новый танк вокруг грабинской пушки и дизеля мы сможем,, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Опытную партию дадим. Но если Хозяин завтра потребует массовый выпуск таких машин… мы захлебнемся.

Я вопросительно поднял бровь.

— Двигатели?

— Двигатели, — кивнул Устинов. — Точнее, топливная аппаратура.

Проклятье. Опять эти станки! То прецизионное оборудование, что мы выбили в «Америкен Бош» в прошлом году, сейчас работают в Харькове в три смены на износ. Но их — единицы. Приобретая то оборудование, я рассчитывал, что мы сможем его воспроизвести методом обратного инжиниринга. Но, судя по всему, ничего за год так и не сделано.

А нам срочно нужны собственные высокоточные станки в массовых количествах, иначе вся наша моторная программа встанет колом.

А ведь дизели — далеко не все! В планах — новые авиационные моторы. Карбюраторы скоро уйдут в прошлое, авиации понадобится непосредственный впрыск топлива в цилиндры — а это снова форсунки микронной точности. Флот требует гироскопов для торпед и систем управления огнем, авиация — гирополукомпасов для слепых полетов. Оптические дальномеры, артиллерийские панорамы… наконец, управляемые авиабомбы — все требует гироскопов, а это тонкое оборудование.

Мысленно я вспомнил про все новейшее и перспективное вооружение, требующее невероятной точности изготовления. Радиолокаторы, электроника, рации и радиовзрыватели, реактивные двигатели, высокоточные приборы, что появятся совсем скоро. Без точнейшей, почти ювелирной металлообработки страна просто не сможет шагнуть в эту новую эру. Ведь я знаю, как выполнить конструктивно то или иное военное оборудование, но если исполнители не смогут его изготовить по технологическим причинам — грош цена этому знанию.

— Так, Дмитрий, но у нас же есть станкостроение, — резко заметил я. — Целый институт, ЭНИМС! Заводы гонят обычные токарные и фрезерные станки тысячами, производят новейшие агрегатные станки. Почему мы стоим на месте в точной механике?

— Я читал их отчеты, — пожал плечами Устинов. — Они пишут о нехватке фондов, о сложности освоения…

— Чушь. Отписки для наркомата, — отрезал я. — Я прекрасно знаю Владимира Дикушина, мы вместе пробивали создание этого института. Дикушин — гений, он днюет и ночует в лабораториях. Если Володя не может выдать прецизионный станок, значит, проблема не в фондах. Там какая-то объективная стена, в которую они уперлись. И из кабинета мы эту стену не разглядим.

— Ладно, Дима. Займись танками и артиллерией, запускай бюрократическую машину по перспективному танку, дуплексу и Ф-22.

— А вы куда, Леонид Ильич? — Поеду трясти нашу науку. Пока мы не разошьем это «бутылочное горлышко» с микронной точностью, грош цена всем нашим танковым проектам.

Вскоре моя машина затормозила у кирпичных корпусов Экспериментального научно-исследовательского института металлорежущих станков. Когда–то я создавал это учреждение, но еще ни разу не был в их новом здании на 5-м Донском проезде.