Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 29

В воздухе мы видели схватки нескольких эскадрилий И-5 Вряд ли в воздухе одновременно находилось более тридцати-сорока самолетов. А ведь на самом деле в грядущей войне на острие главного удара будут действовать сотни, а то и тысячи разнообразных летательных аппаратов!

Так что авиация РККА в этом случае выглядела анемичной.

Дело в том, что советская авиация сейчас практически полностью подчинена общевойсковым командирам. У каждого комкора или командарма есть «своя» приданная эскадрилья. И это очень, очень плохо.

«Авиация — это прежде всего маневр, — стучало в висках, пока глаза следили за неповоротливыми бипланами. — Это инструмент, который идеально подходит для массирования сил. Буквально в течение нескольких дней можно собрать всю фронтовую авиацию страны на одном узком участке и сокрушить, смести противостоящие силы противника. Но если авиационные части тонким слоем размазаны среди армейских корпусов, из этого ничего не выйдет. Ни один комкор добровольно не отдаст соседу свои самолеты».

Память услужливо подкинула кадры кинохроники из моего родного времени. Воздушные флоты Люфтваффе, собранные в единый бронированный кулак, прорубающие дорогу танковым клиньям Гудериана в тридцать девятом и сорок первом годах. Армады американских тяжелых бомбардировщиков сороковых годов, организованные в гигантские воздушные армии, стирающие в пыль целые промышленные районы. Они воевали массированно. А текущая организационная структура ВВС РККА сама по себе делает нашу авиацию слабой. Мы пытаемся бить растопыренными пальцами, а не кулаком.

Вне всякого сомнения, какие-то воздушные силы наземным войскам нужны позарез. Армии необходимы глаза — разведывательные эскадрильи. Нужна легкая транспортная авиация для снабжения и ближней связи. Возможно, дежурные силы ближнего истребительного прикрытия. Но основная часть авиации — все бомбардировщики, тяжелые штурмовики и главные истребительные соединения — должна быть безжалостно изъята у пехотных начальников. Ее необходимо выделить в самостоятельный род войск, подчиняющийся напрямую Ставке, и применять абсолютно независимо от наземных сил.

Что касается высадки десанта то здесь, на мой взгляд, вообще всё было плохо.

Парашютистов сильно разбросало ветром. Сбор на земле, который в реальном бою должен занимать минуты, шел непростительно долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить аэродром Бровары, безнадежно опаздывала. И в этот самый момент, не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, на него начали тяжело приземляться планеты и ТБ-3 с основным посадочным десантом! В реальной войне их бы изрешетили малокалиберными зенитками. Да что там зенитки — хватило бы пары уцелевших пулеметов на краю летного поля, чтобы прямо на глиссаде сжечь эти неповоротливые сараи, превратив высадку в чудовищную бойню!

Еще интереснее оказалась на линии условного соприкосновения, там, где действовала пехота. Атакующий стрелковый корпус действовал отвратительно. Никакого взаимодействия с поддерживающей артиллерией и танками не просматривалось — танковые бригады давно ушли вперед, артиллерия тоже жила своей, отдельной жизнью. Пехота, вместо того чтобы использовать складки местности, делать перебежки и окапываться, просто брела по полю. Ровные цепи распадались, бойцы постепенно сбивались в плотные, бесформенные толпы, инстинктивно кучкуясь вокруг командиров.

Ну офигенно. Не надо быть пришельцем из будущего, чтобы понять — это форменная катастрофа. Любой офицер, воевавший в первую Мировую (или хотя бы читавший о ней), сразу бы понял: эти толпы — просто корм для пулеметов противника. Одна пулеметная точка, один грамотный немецкий расчет с единым пулеметом МГ-42, имеющий достаточный запас патронов просто выкосит нахрен эту бредущую по полю толпу! До последнего человека.

То же самое можно было сказать и про гордость округа — бронетанковые части. Поначалу массированная атака сотен Т-26 и многобашенных Т-28 выглядела внушительно. Едут, скрежещут гусеницами, пылят, все дела. То, что половину этих слабо бронированных машин вынесет в одну калитку противотанковая артиллерия, оставим за кадром. Но стоило стальным клиньям прорвать условную оборону, как начался бардак: отработав первый этап, танковые батальоны развернулись и… поползли обратно в тыл! Заправляться поехали, оставив поле боя. Даже не оставили боевого охранения для прикрытия пехоты!

В реальной наступательной операции боевые машины носиться туда-сюда не смогут. Гонять технику на стационарные заправочные пункты — верный способ в первые же сутки загубить наступление. Топливо и боекомплект должны подвозиться грузовиками прямо на передовую, безотрывно следуя за боевыми порядками. А так вот, возвращаясь на заправочные пункты, наши танки любезно предоставляли противнику прекрасную возможность для контратаки и возврата позиций.

Радовало, конечно, малое число сломанных и застрявших машин. Только это тоже достигалось путем показухи. Тормознув возле замершего на обочине Т-26, я подошел ближе. В открытом люке виднелось запыленное лицо танкиста. Перевел взгляд на его петлицы. Два кубаря!

За рычагами сидел не молодой механик-водитель, а опытный командир танка. У мехвода должны быть треугольники

— Почему на месте мехвода сидите? — хмуро поинтересовался я.

— Так приказано, товарищ инспектор ЦК, — неохотно ответил танкист, вытирая руки ветошью. — Чтобы машину на марше не угробить. Нам же для парадной картинки приказано на максимальной скорости идти. А у штатных механиков часов вождения кот наплакал, всего часов по пятьдесят. Вот нас, командиров, за рычаги и посадили.

— А стрелять в бою кто будет?

Ответом стало виноватое молчание.

Понятно. Еще один показушный элемент. В реальной войне половина нашего танкового парка встала бы намертво еще на маршах с разного рода поломками.

Достав из планшета блокнот, быстро набросал эти тезисы на плотной бумаге. Эту концепцию придется пробивать с боем. И на ближайшем докладе Сталину этот вопрос станет одним из главных.

Немало сведений добавили и комиссары частей. В Москву я возвращался с папкой, до отказа набитой убийственными фактами. Понятно, что Якир и его штаб лишь играли по правилам, спущенным сверху. Бить следовало по самой системе.

Одна надежда — что Сталин снова меня поддержит. Все-таки не зря его называли «Хозяином». Он реально болел за результат.

По возвращении в Москву я направил рапорт с просьбой собрать расширенное совещание по результатам маневров. И вскоре оны было организовано.

В просторном зале заседаний собралась верхушка военного ведомства и руководство страны. Председательствовал на совещании нарком обороны Ворошилов, хмуро оглядывая присутствующих. Сталин, неспешно раскуривая трубку, устроился чуть в стороне, заняв привычную позицию внимательного наблюдателя.

Удобно устроившись за столом, разложил перед собой пухлый блокнот с записями. Атмосфера в зале царила приподнятая, почти победная. Слово для главного доклада Климент Ефремович предоставил своему заместителю. К трибуне вышел Михаил Николаевич Тухачевский. Блестящий оратор и признанный теоретик, он лучился уверенностью в собственной правоте.

Легко, почти бегом взобравшись на трибуну, он поправил бумаги и обвел взглядом притихший зал. В его уверенной позе и спокойном, хорошо поставленном голосе чувствовалась абсолютная убежденность в собственной правоте. Блестящий оратор, он умел держать аудиторию.

— Товарищи! — начал Михаил Николаевич, и его красивый баритон эхом отразился от высоких сводов. — Главный урок, который мы вынесли из опыта империалистической войны — это ужас позиционного тупика. Мы помним Верден и Сомму. Мы помним, как миллионы жизней перемалывались в кровавых мясорубках ради продвижения на несколько километров. Оборону приходилось прогрызать месяцами, умываясь кровью. А пока наступающие штурмовали первую линию траншей, противник успевал подтянуть резервы и выстроить новую стену.

Зал слушал затаив дыхание. Тухачевский сделал эффектную паузу, опершись руками о края трибуны.