Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 20

К воздушному порту «Спасский» мы приехали лишь в десять пятьдесят и едва успели с посадкой. Слава Перуну, здесь не требовалось проходить регистрацию, давать паспорт на скрупулезное изучение — для внутреннего рейса достаточно просто предъявить билет, заверенный печатью. Кажется магической, потому как ее проверяли устройством, отдаленно похожим на визирис.

— Разве ты первый раз летишь? — удивилась Полина Борисовна, когда я заметался, не понимая, куда пристроить ее чемодан для доставки на борт «Клеос». — Летал же с отцом в Новгород и Псков, — напомнила она.

— Поль, ну давно было, — оправдался я, хотя насколько давно и было ли вообще, память Рублева умалчивала.

Госпожа Лебедева взяла ситуацию в свои нежные и умелые руки: передала багаж курносому парнишке в синей форме с нашивкой «Клеос» и направила меня к проходу с мерцавшей вывеской «Посадочный проход 9–12». Почему именно туда, я не знал. Как бы то ни было, все обернулось удачно: в сопровождении двух служащих нас и еще группу вылетающих на «Клеосе» пропустили на летное поле. Там повели по проходу, закрытому с двух сторон натянутой сеткой. Увы, здесь сервис куда хуже, чем в аэропортах родного мне мира. Хуже этак раз в десять. Зато «Клеос»!..

Серебристая с синей полосой громада размером с полтора футбольных поля величаво дожидалась нас. Туго надутый корпус легко покачивался на натянутых тросах. Пассажирская гондола тоже казалась огромной. Сложно судить о размерах, потому как рядом с дирижаблем не было никаких надежных ориентиров, разве что две технических мачты и несколько грузовых домканов, которые рядом с «Клеосом» походили на небольших стальных жуков. По мере приближения к гондоле, я все-таки сложил понимание о ее размерах: она явно превосходила крупный речной теплоход. А когда в нее со стороны кормы въехало два крупных домкана, мое удивление многократно умножилось.

Я не силен в физике, однако представлял: масса такой гондолы с грузом и пассажирами слишком велика, чтобы ее мог поднять тот объем гелия, который помещался в баллонах «Клеос» — это при всех внушительных размерах дирижабля. Я уже слышал, что здесь так же использовали магические технологии, которые значительно повышали подъемную силу газа в дирижаблях. И было там еще что-то такое, не слишком помещавшееся в мое понимание. Все-таки воспитан я был в иных реалиях, где смартфон и ноутбук — штуковины куда более правильные, чем визирис и ранполь.

— У вас первый класс, каюта 12, — оповестила строгая блондинка в синей форме с бронзовыми нашивками на воротнике и рукавах. — Прошу ко второму трапу, господин, госпожа! — она отвесила легкий поклон и указала на проход под лопастями пропеллера — тот отчасти походил на крылья ветряной мельницы.

— Я уже летала на «Клеос». Первый класс — это вторая палуба. За мной, мой мальчик, — Полина Борисовна уверенно направилась к трапу.

Мы поднялась на борт и без долгих скитаний нашли нашу каюту.

О, да! Здесь было очень уютно и даже просторно! Оставалось лишь сожалеть, что путешествие займет немногим более шести часов. Ведь их я проведу, наслаждаясь видом за иллюминатором, занимавшим пол стены, но главное — Полиной Борисовной.

Глава 9

Чувство вины

Сразу после пересечения Паркового объезда баронесса потребовала свернуть к Яузе.

— Так дальше ехать, ваша милость, — отозвался морщинистый мужичок в кепке с ярко блестящей кокардой.

— В театр потом. Сначала давайте в сторону Лужковской площади, — решилась Ольховская. — Нужно найти улицу Карьерную — она там недалеко, — Анна без труда вспомнила адрес Рублева, который в разговоре с ней как-то упомянул Сбруев. — Ищите там дом с номером тринадцать, — добавила она. — Не знаю, насколько я там задержусь, но вам придется подождать. Не сомневайтесь, ожидание будет оплачено.

Еще вчера Анна утвердилась во мнении, что с паном Аппельсином она поступила нехорошо. Увы, иногда она совершала поступки, о которых потом сожалела. Когда портилось настроение, она могла сделать больно даже самому близкому человеку. А Рублев близкий ей? Вот еще вопрос! Очень нехороший вопрос! Опасный, вызывающий то раздражение, нежелание даже думать об этом, то отдаленную боль, причины которой невозможно понять, да и не хочется их понимать.

Но как бы то ни было, с ирландцем, неожиданно ворвавшимся в ее жизнь, она поступила нехорошо — он такого не заслуживал — и стоило перед ним извиниться. Ольховская не могла вспомнить, чтобы ей приходилось перед кем-либо извиняться. Нет, такое случалось, но очень редко. Может, два или три раза перед братом. Один, когда она унесла тайком в школу его заговоренный кинжал, и была потом еще кое-какая ее вина перед Анджеем. А Саша после последней встречи ушел явно сердитый — уж это художница прочувствовала так ясно, что ей даже хотелось его остановить.

После неожиданного разговора с Самгиной баронессе поначалу хотелось быть подальше от нее самой и этих запутанных, не слишком чистых отношений, сложившихся у Насти с Рублевым. То, что Самгина рассказывала про Сашу, будто он был невероятно ленивым, бесхарактерным и инфантильным — в это Ольховская не могла поверить. Ведь мало ли, что там говорит эта рыжая стервочка. Ну с какой радости увещевания Насти должны иметь большее значение, чем слова Рублева? Однако все равно осадок от ее слов остался, и он не растворился даже после понимания, что сказанное Самгиной не может правдой.

То, что его бывшая или непонятно там какая теперь невеста пускает слезы и давит на жалость, так Ольховская не мать и не сестра рыжей красотке, чтобы слишком погружаться в ее беды. Единственное, чем Анна могла бы помочь ей, так это поединком с бароном Карпиным. Если бы он состоялся, то баронесса попутно отомстила бы и за унижение Анастасии Тихоновны. Однако барон не проявил никакого желания к дуэли, предпочитая позор — это его постыдный выбор. И в произошедшем с Настей Настя сама сто раз виновата, что связалась с таким негодяем, как Карпин. В то, что Самгина прям уж такая доверчивая дурочка, баронессе как-то не верилось. Здесь, скорее, имело место совсем обратное впечатление от недолгого общения с Самгиной.

И еще по пути к дому Рублева, Анна думала, что если разговор с Сашей сложится удачно, то она отменит ужин в «L’amour pour deux». Да, это будет сделать непросто: Стас смертельно обидится, и сама она очень не любила отказываться от своих обещаний. Но ведь этот вечер она пообещала-то Тихомирову на эмоциях. На дурных эмоциях, второй день терзающих ее! Она до сих пор живет то в холодной пустоте, от которой стынут руки, сжимающие кисть; то в жарком огне, таком, что хочется стать ведьмой и унестись на безумный шабаш, где в звездное небо взметаются пылающие костры и страшный алтарь орошают брызги крови. Ведь не зря Малевич и Борецкий считали ее ведьмой — было что-то похожее в ее душе. Правда, дальше мнимого колдовства с египетскими статуэтками и свитками Анна никогда не пускалась.

Когда извозчик уже нашел Карьерную, и повозка, поскрипывая, покачиваясь на выбоинах, покатила по небольшой и зеленой улице, Ольховская даже позволила себе такую фантазию, будто она проведет этот вечер с Рублевым. Да, да, вместо Тихомирова с Рублевым, возможно, в том же «L’amour pour deux». Она сама пригласит во французский ресторан Сашу, чтобы растопить теплом собственный холод. Дружеским теплом или нет — это уже как получится. Оставалось лишь деликатно выяснить, как пан Аппельсин относится к ней, и какое на самом деле место в его жизни занимает Настя Самгина. Ах, да, кстати, еще его служанка… Если с ней не слишком серьезно, то Анна была готова не цепляться за это все же неприятное обстоятельство.

— Вот прямо тут, барыня, тринадцать! — известил возница, едва повозка миновала две молодых рябины. — Я вас высажу у входа и дам чуть вперед. А то здесь стоять неудобно — перегораживаю тут дорогу. Улица тихая, но мало ли. Некоторые по тихим громко носятся.