Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 21

Ольховская сегодня была неразговорчива. Выбралась из повозки, не проронив ни слова. Оглядела невзрачный, довольно крупный особняк в два этажа и крошечный палисадник перед ним — цветы на округлых клумбах явно знали чью-то заботу. Пахло сиренью от цветущих кустов, что росли между домами. Два окна на первом этаже справа были открыты, оттуда доносилось позвякивание посуды.

Поднявшись по ступенькам, Анна дернула цепочку — где-то в глубине дома раздался негромкий медный звук. Долго никто не появлялся. Баронесса позвонила еще раз, лишь после этого раздались торопливые шаги и дверь открыла крупная женщина с удивленным и не особо приветливым лицом.

— Солнечного вам дня! — приветствовала Анна незнакомку, не зная как к ней обратиться. — Надеюсь, я не ошиблась, Александр Рублев здесь проживает?

— Нашего барина Рублева это дом, — с достоинством ответила Марфа Егоровна, отмечая, что гостья одета весьма дорого, со светским вкусом не меньшим, чем в то случалось в нарядах Самгиной. — А вы кто будете? С какими сюда вопросами? — поспешила узнать Булгова.

— Я буду… — с дамы, стоявшей на пороге, баронесса перевела взор к небу. — Буду Анной Ольховской. Смею заверить, ваш барин хорошо знает меня. Надеюсь, даже обрадуется. Извольте сообщить ему о моем визите. Свои вопросы я готова обсуждать только с ним.

Неприветливая женщина лишь немногим стала добрее во взгляде карих глаз, еще раз быстро и цепко оглядела гостью и сказала:

— Увы, сообщить ему ничего не получится. Александр Васильевич уехал с нашим извозчиком. Слышала, что направились к воздушному порту. Вернется только к понедельнику. Что хотите ему передать?

— К воздушному порту? — вот здесь Ольховская очень удивилась. Ирландец всегда с охотой делился планами, по крайней мере крупными, но о поездке на все выходные он не упоминал. — Он собирался куда-то улететь? Не подскажите с кем и по какому вопросу? — хмурясь, спросила она и тут же осеклась, что ей не стоит придавать такую заметную важность неожиданному исчезновению Рублева.

— Должен вроде как в Иванград. По каким делам барин говорить не стал. Знаю, что в Иванград отправился не один, а одной очень заботливой и важной дамой, — не без удовольствия сообщила Булгова почти слово в слово передавая то, что о своей спутнице сказал сам Саша. И добавила: — Так сам сказал.

Опустив взгляд, зачем-то разглядывая затертый коврик у порога, художница хотела было идти к дожидавшейся повозке, но все же напоследок решила уточнить:

— В Иванград он с Настей Самгиной?

— Нет, госпожа Ольховская. Очень надеюсь, что нет, — ответила Марфа Егоровна, сверху вниз глядя на гостью.

Та молчала и похоже была удивлена и расстроена. Выждав еще с полминуты в наступившей тишине, Марфе Егоровне почудилось что веет неприятным холодком. Она решила больше не тешить гостью ответами и молча вернулась в дом.

— В театр! К черту в театр! — сердито сказала баронесса, едва вернувшись к повозке. — И побыстрее!

Качая головой и зажмурившись, Анна подумала, что теперь она будет ждать вечера в «L’amour pour deux» еще больше, чем сам Тихомиров.

— Чемодан сюда же доставят? — уточнил я, оглядывая нашу каюту.

— Обязательно, мой мальчик. Можно было отправить в багажное отделение, но я же знаю «Клеос» — летала дважды с ними на Кипр и в Египет. В первом классе каюты просторные — нет проблем с размещением и пяти чемоданов. — Полина Борисовна наклонила голову, с загадочной улыбкой глядя на меня. — А ты чего так совсем налегке? В Иванграде бывает прохладно. Или…

— Ну? — мне стало жутко любопытно, что она скажет дальше. — Хочешь, чтобы я проявила заботу, поводила тебя по лавкам, и мы пополнили твой гардероб?

— Поль, — я обвил ее талию рукой.

В этом сером дорожном костюме Лебедева казалась какой-то особенной. Ведь я прежде не видел ее в брюках. То, как как они обтягивали ее бедра и ягодицы это… В общем, это особое испытание для мужчины. Похоже, что все это мне предстояло терпеть. Или нет?

— Хочу, — я прижал ее к себе. — Я точно не против заботы с твоей стороны. Ты же взялась учить меня взрослой жизни. В выборе одежды доверюсь твоему вкусу. И почему бы мне за это сразу не поблагодарить? — я потянулся к ее едва накрашенным губам.

— Саш, ты понимаешь, что со мной так нельзя? Нельзя так, как с девочкой, которую тебе просто хочется? — она ответила на прикосновение моих губ и даже языка кончиком своего.

— Скажи, как надо с тобой! — я стиснул ее ягодицы. — А то я не понимаю — наверное, недостаточно вырос.

— Боги! Ты совсем невоздержанный, сумасшедший жеребенок! — Полина Борисовна почувствовала, как напрягся, окаменел мой волшебный жезл. — Пожалуйста, успокойся! Сейчас принесут багаж, а мы с тобой ведем себя непристойно.

— Я тебя очень хочу! — выпалил я.

— Я это поняла. Еще в первый день. Только сначала не могла в это поверить. Саш, — она запрокинула голову, позволяя целовать себя в шею и размякнув в моих объятиях. — Нам нельзя это делать, Саш, но… Когда я начинаю об этом думать…

— Скажи, Поль, что ты этого тоже хочешь! Скажи, что хочешь очень! — не знаю, почему мне так хотелось получить от нее это признание.

Я был уверен, если она шепнет то, что я хотел от нее услышать, то в мою душу привалит целый вагон счастья. Возможно, эти глупости были эхом прежней личности, оставшейся во мне. Ведь в первой моей жизни я даже в приближении не был столь чувствительным к подобным мелочам. Но тут меня порою сильно распирало: хотелось похвалы, признаний. Наверное, Рублев страдал в детстве от невнимания и недооцененности.

— Давай об этом вечером. Сейчас принесут багаж, — она повернулась к двери на шаги, хотя они не прекращались: посадка все еще продолжалась, по коридору постоянно кто-то ходил. — У нас же есть планы на обед? Кажется, он входит в стоимость билета, и я, скажу тебе по секрету, почти не завтракала. Поздно проснулась, спешила собраться в дорогу. Только кофе с блинчиком.

Наш разговор прервал стук в дверь — доставили багаж Полины Борисовны. А затем мне пришлось выйти, чтобы она переоделась.

Я поднялся на смотровую площадку, закрытую с трех сторон толстым стеклом. Здесь даже пол отчасти оказался стеклянный, но только самые крайние панели, расположенные под наклоном и огражденные декоративной решеткой. Увы, смотреть пока было не на что: виделось лишь летное поле под нами, покрытое ровной весенней травой; еще длинные ангары вдали, носы корпусов еще четырех дирижаблей, один из которых вероятно служил грузовым: вместо пассажирской гондолы под ним висела двухярусная платформа, забранная сеткой.

«Клеос» начал подъем лишь около двенадцати. Как я понял, задержка рейсов здесь обычное дело. Сначала приподнялась корма, давая небольшой крен палубе. Затем отпустили фалы, державшие нос. Я припал лбом к иллюминатору, глядя, как удаляется летное поле. Не прошло и нескольких минут, как оно отплыло в сторону, превращаясь в зеленый прямоугольник с несколькими разноцветным огурцами дирижаблей на нем, длинными ангарами по периметру и зданием самого порта, украшенным шпилем.

А вокруг Спасского широко раскинулась столица с площадями и скверами, широкими проспектами. На северо-западе ближе к побережью Василькового моря виднелось много высоток. Может, не слишком впечатляющих, но этажей по двадцать или еще больше в них было. Вид Москвы завораживал. Вспомнился мой самый первый полет в этом мире. Тот самый, когда я, следуя за Весериусом, попал под пропеллер дирижабля. Любуясь во многом неизвестной столицей, на какое-то время я забыл о Полине Борисовне. Она, устроившись на диване, листала мои журналы «Магии и механики».

Включились моторы — это я понял по негромкому гулу и вибрации, пошедшей по палубе.«Клеос» разворачивался, беря курс на Иванград, где мы должны оказаться к шести вечера.