Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 50

— Все знаю. Я все понимаю. Чувствую твою боль. Только ты же его простила? — в голосе магистра послышалась настороженность.

— Простила… Странно, да? И хочешь еще немного странного и болезненного? — хетайла медленно подошла к нему. — Я и тебя простила. Еще до того, как ты появился здесь. Что-то сломалось в Ириэль… Еба*ая демоница… — ей неожиданно вспомнились слова Рублева и от этого стало совсем горько. — Он меня назвал «еба*ой демоницей»! Твой «большой игрок»!

— Что ты такое, говоришь? Ири… — Весериус протянул к ней свои бесплотные руки. — Что с тобой происходит?

— Происходит… То, чего не может быть в мозаике грядущего. Происходит! А еще я решила уйти из Аурлу — завтра сообщу им об этом и согласно традиции потребую исполнить мою последнюю волю, — она отогнала призрака движением руки. — Для меня больше нет Аурлу. Нет их интересов, как нет интересов любых иных хетайлов, демонов или богов. Сказать тебе кое-что невозможное? Все сломалось! А что не успело, я доломаю!

— Ты меня пугаешь. Лучше бы ты кричала. Лучше бы ты снова попыталась разорвать мои оболочки! — сейчас магистр чувствовал себя особо неловко. Даже гадко. Хотелось исчезнуть. Хотелось тоже умереть, превращаясь в частицы первородного Хаоса. Подобное чувство столь глубоко он переживал, лишь когда был человеком. Даже как-то сжалось там, в области живота, которого теперь не существовало.

— Тебе не нравится тихая Ириэль. Моя мать — Ночь и Тишина. Моя мать — Луна и колдовской шепот. Я умею возвращаться к истокам, — ответила она, и снова стала тихой, голосом, похожим на шелест сухих листьев, произнесла: — Я стояла у этого дуба, который мне дорог. Ведь он почти твой ровесник. Тогда ты только расстался с человеческим телом, витал вокруг меня, содрогаясь от человеческих эмоций, я положила в землю желудь и пожелала, чтобы здесь выросло дерево. Ты все это видел. Этот дуб отчасти и твой.

— Да, помню. Тогда меня это очень тронуло. В тот день я понял, что в твоем сердце гораздо меньше жестокости, которую тебе приписывают люди. Ири, выслушай, я должен объяснить насчет обмена телом с Рублевым. Тебе мои слова не нужны, но они нужны мне, — сказал Весериус. — Ты знаешь мои слабости. Мне хочется, иной раз невыносимо хочется пожить человеком. Обычно такое случается после трудностей на тонком плане.

— Но при этом надолго тебя не хватает, — на лице Ириэль проступила улыбка. Едва уловимая, с тенью насмешки, но все же улыбка.

— Да. Такие странности. Я же не… — он чуть не проговорился, чуть не сказал: «Я же не Астерий», но вовремя спохватился. — Рублева тело мне особенно интересно, хотя мог бы для недолгих игр найти другое. Суть не в этом. А в том, что я тайком от тебя смотрел в Око Тхарди. Следуя постулатам твоей книги, строил свои вопросы, задавал их Оку и смотрел в него. Я не увидел, чтобы мое нахождение в теле Рублева вызвало заметный сдвиг. Он мог случиться, если бы я, находясь в его теле, принимал решения по его торговым делам. Остальное не вызывало событийных отклонений. И могу уверенно сказать, «Урал-транс» по-прежнему оставался главным узлом событий. К нему пучками сходились лучи Нарли. Я это видел, дорогая! Почему вдруг все перевернулось?

— Нет, ты точно дурак! — губы Ириэль снова тронула улыбка, казалось, прежняя боль ее понемногу отпускает. — Почему ты не сказал мне? Во-первых, хетайлы из Гульхар только и ждали малейших отклонений. Магия, которую ты дал Рублеву — это уже отклонение. И очень серьезное! А во-вторых, ты не умеешь смотреть, мой мальчик! Даже в Аурлу никто не может смотреть правильно. Все они видят разное. Око всем показывает непохожую мозаику — она слишком зависит от смотрящего. Я знаю некоторые тонкости. Их мне передала мать. Мне передала — не Альхиору! И эти тонкости останутся со мной. Я ухожу из клана и не передам их никому. Я решила отпустить Будущее — оно меня больше не волнует.

— Ты говоришь очень серьезные вещи. Я потрясен, Ири! Даже не могу все это разом осмыслить. И признаю, я обманулся, — тихо произнес магистр. — Поверь, я не хотел, чтобы вышло так. Я просто обманулся с вашим чертовым Оком. Думал, ты слишком перестраховываешься, и тебе так спокойнее, не нужны лишние проблемы с нашими шалостями. Понимаю, это пустые оправдания, и теперь они не имеют значения, но очень не хочется, чтобы ты думала, будто для меня твои интересы так мало значат.

— Я знаю, — она кивнула. — Мы дружим пятьсот лет.

— Чем я могу тебе помочь? Ты только скажи, я все сделаю! — с душевным порывом заверил магистр.

— Уходи, — хетайла махнула рукой. — Мне нужно побыть одной. Придешь потом. И я помню о твоем юбилее. Он обязательно состоится. Проведем здесь, у меня, в Малруф. Все-таки в этом мире не так много дорогих мне существ.

— Можешь сказать мне кое-что по старой дружбе? — Весериус поднялся невысоко над аллеей.

— Спрашивай и уходи, — она даже не смотрела в его сторону.

— Каким будет твое последнее желание при выходе из клана? — решился магистр, сомневаясь, что дочь богини ответит.

— Не желание, а требование. Здесь нет секрета. Я потребую, чтобы они не трогали Рублева, — уверенно сказала Ириэль. — И тебя тоже. Тебе они мало что могут сделают, но Аппельсина способны убить.

— Он мой друг, — призрак вздохнул, точно человек. — Вот так странно, за такое короткое время.

— Он целовал меня. Слизывал со щеки мою кровь, — пальцы Ириэль едва ли не оставили след на твердой коре мертвого дерева. — Я этого не забуду. Я ясно чувствовала, что он готов умереть за меня. Это было что-то очень сильное. Поэтому хочу, чтобы он жил. А его торговый дом, планы по «Урал-Трансу» меня больше не интересуют. Передай ему, что все это больше не нужно. Пусть живет той жизнью, которая ему нравится, и больше не заботится об интересах Аурлу. Вот еще… — она подняла взгляд к темно-серому небу. — Пусть он появится здесь на твое пятисотлетие. Хочу его видеть. Почему здесь есть Тихомиров, а его нет? Это неправильно.

— Он уже приглашен. Спасибо, дорогая! Я очень благодарен, что ты думаешь обо мне. В этом мире лишь одна богиня — это ты, — с совершенной искренностью сказал магистр.

— Замолчи! Не хочу слышать сладкие речи! Уж слишком горько от них становится потом! Скорее убирайся с моих глаз! — она вытерла слезы, которые неожиданно проступили.

Конечно, эти двое — не чета пермской братве, с которой я пересекался почти каждый день в прошлой жизни. Не чета, но борзость в этой парочке имелась. Я хотел сразу зарядить младшему в пятак — без всяких изысков, тупо кулаком в нос. Хрящ я бы ему точно сломал первым нежным касанием. Однако мне стало интересно, кто же эти черти, и в чем вопрос. Тот, что с тростью, даже близко не походил на местного отморозка. Трость его украшал серебряный набалдашник, видно, дорогой работы. Дело конечно не в трости, а во взгляде. Кое-как я умел читать взгляды: глаза тех, что вышли из братвы, отличу, как бы их владелец ни приоделся, какие бы цацки при себе ни держал.

— Не-а, я не понял, — ответил я младшему. — Давай, по порядку: какого хрена вам надо и отчего так невежливо начали разговор?

Все еще мило улыбаясь, я бросил лишь мимолетный взгляд на Самгину — увидеть ее здесь не ожидал. Вместе с Картузовым она остановилась шагах в десяти от нас.

Оставив лоток, к нам торопливо подбежала Даша Трохина и негромко сказала:

— Барин, это же Собачеевы. Они с вашим отцом по продажам договаривались! Одежду вам продавать нельзя. Позволили только халаты не дороже трех рублей.

— Вот! Мадмуазель и то больше ума имеет! Все помнит даже по ценам! — усмехнулся тот, что помоложе.

И я начал вспоминать. Молодого мужичка в модном бордовом сюртуке — его звали… Петром. Точно: Петр Ефимович Собачеев. Хотя мой отец был намного старше этого наглеца, обращался он к нему вежливо, по отчеству. Второй, что с легкой сединой Спиридон Ефимович. В общем, два брата-дегенерата, купцы второй гильдии, борзые, задиристые, в нашем районе пытались устанавливать свои правила торговли. Будто их крышевал кто-то в местной полицейской управе, и имели они связи с какими-то мелкими бандюганами.