Я ещё с часок поплачу - Фрай Макс - Страница 2

• Как вы будете проводить время и чем заниматься там, куда вы приехали, не имеет значения. Лишь бы вам это нравилось; если нет, глупо было путешествие затевать. Первая обязанность путешественника – радоваться, любить, ликовать.

• В идеале любовью и радостью должен быть наполнен каждый ваш шаг. Я имею в виду, что даже физическое ощущение от прикосновения ноги к тротуару, камню, траве, песку, или где вы там ходите, должно приносить наслаждение. Не говоря уже о вдохах и выдохах. И обо всём остальном.

• Привозить сувениры из предпоследнего путешествия совершенно бессмысленно. Оно у нас предпоследнее, эй! Не надо бегать по лавкам, тратить свои предпоследние деньги, предпоследнее время и предпоследнее место в единственном рюкзаке. Но можно подобрать, например, морскую ракушку, чтобы дома зашвырнуть её в реку, сунуть в карман каштан или камень причудливой формы, взять со стола в кофейне забытый кем-нибудь карандаш.

• В день отъезда не стоит ни печалиться, ни спешить. Путешествие ещё не закончилось, оно продолжается, мы не просто торопимся на вокзал, а гуляем по городу с восторженным сердцем, ракушкой в кармане и полупустым рюкзаком.

• Перед отъездом лучше прийти на вокзал заранее, курить у входа, стоять на перроне, закрыв глаза, слушать вполуха неразборчивые объявления на знакомых и чужих языках. В финале удачного путешествия путешественник больше не знает, кто он, зачем и откуда приехал, куда ему предстоит уезжать. В этом, собственно, заключается главная цель путешествия – забыться, утратить свои очертания (но свой смысл, конечно же, не терять). И тогда в череде неразборчивых объявлений, возможно, удастся услышать предназначенное для нас: через десять минут отправляется автобус до Лейна, ночной экспресс до Аграма, электричка на Кетельмак. И, подхватив рюкзак, побежать на платформу номер четыре или на пятый перрон; успеть, конечно. Не в последний момент – в предпоследний. Показать билет и спокойно войти в автобус или в свой девятый вагон.

Эвакуация

Они пришли за мной ранним утром. Но поскольку господь ко мне милосерден, это было не общественное, а лично моё раннее утро, половина одиннадцатого; я как раз успела проснуться, нажать на кнопку кофемашины, получить результат (хуже, чем просто посредственный, но от моей бандуры другого и не дождёшься), разбавить сливками из пакета и даже немного отпить.

В дверь они не звонили; собственно, правильно сделали: я не ждала ни гостей, ни доставку и не стала бы открывать. Просто появились в гостиной, где я сидела, философски смиряясь с предстоящим ещё одним днём. Первый – длинный, тощий, как богомол, в камуфляжном костюме, причём серо-белых оттенков, словно он собирался скрываться во льдах. А второй – большая собака. Даже огромная. Рыжая меховая гора с тёмной мордой; кажется, эта порода называется «леонберг». Тощий коротко хохотнул, сказал: «Досрочная эвакуация. Поздравляю! Давай, голуба, с вещами на выход». А леонберг поставил мне на плечи свои передние лапищи и лизнул в нос.

Сперва я оторопела. Какая эвакуация? С какой стати? Куда? Зачем? Я же (поскольку господь, как уже было сказано, милосерден, по крайней мере, лично ко мне) не в Украине, не в Израиле, не в Судане, не в Гаити, не в Сирии, не в Иране и где там ещё нынче самая жесть. Я в Берлине. Здесь пока всё нормально, надеюсь, так и останется. Сейчас не наша очередь воевать.

Но потом я, можно сказать, проснулась. Пришла в себя. Это, конечно, самый прекрасный момент – когда ты вроде бы остаёшься Кларой-Катариной Зонненблюм тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, овном по гороскопу, гражданкой Германии и что там у людей бывает ещё, но уже ясно знаешь, кто ты на самом деле. Это такое огромное счастье, что в человека не поместилось бы, а мне – в самый раз. Одновременно ужасно смешно, а остаткам Клары-Катарины не то чтобы страшно, но стрёмно; в общем, неописуемый кайф. Ради него одного имело бы смысл помрачённо скитаться в этом, предположим, Мидгарде. Жалко, что так редко бывает, но ладно хоть иногда.

– Шуточки у вас, – укоризненно сказали мы с Кларой-Катариной. И выпили кофе – залпом, как шнапс.

Не то чтобы мне так уж нравилось встречать старинных друзей этой сумрачной тёткой, хлебающей горькую дрянь из дешёвой кофейной машины. От Клары-Катарины легко избавиться, секундное дело, вообще не вопрос. Но пока я буду блистать на нашей с ней кухне своим сияющим великолепием, она, чего доброго, испортится. В смысле скоропостижно помрёт. И тогда начинай всё сначала: снова рождайся из чрева, ходи под себя в подгузники, а потом переживай пубертат. Нет уж, спасибо. Я лучше пока без сияющего великолепия как-нибудь перебьюсь.

– Вообще ни хрена не шуточки, – сказал Ваха.

А Миха снова лизнул меня в Кларин-Катаринин нос. Не то чтобы нам с Кларой-Катариной так уж нравилось миловаться с огромной слюнявой собакой. Но ради Михи можно и потерпеть. И заодно не заметить, как он подгребает под себя наш новенький тапок и с упоением вгрызается в него. Миха обожает кратко воплощаться собакой, а случай выпадает редко. Конечно, он хочет побольше успеть.

– В смысле – «не шуточки»? – переспросили мы с Кларой-Катариной. – Какая может быть эвакуация? У нас тут что, внезапно Рагнарёк?

– Да хуже, – поморщился Ваха. – Рагнарёк уже не поможет. Бессмысленная затея. Только людей мучить зря.

– Ну, положим, они и так нормально справляются. Сами распрекрасно друг друга мучают. Но до сих пор это почему-то не было поводом меня отсюда спасать.

Ваха неопределённо пожал плечами, типа мало ли чего там раньше у нас было-не было. Всё меняется! И сказал:

– Ты давай собирайся. В смысле позвони кому надо или оставь записку, если хочешь своим знакомым какие-то ценности завещать.

– Совсем сдурел, – вздохнули мы с Кларой-Катариной.

– Ну да, – легко согласился Ваха, – глупость ужасная. Какая разница, кому достанется твоё барахло. Просто тебе всегда нравилось, чтобы дела были в полном порядке…

– Хренассе барахло! – возмутились мы с Кларой-Катариной (причём я, кажется, даже больше). – У меня тут картины. Коллекция. Уникальная. Охеренная! Да вы сами на них посмотрите.

Миха мгновенно бросил тапок и уставился на стену у меня за спиной. Ваха возвёл глаза к потолку, изображая (не особо умело) христианского мученика, доедаемого добрыми самаритянами (или кому там по легенде положено мучеников терзать). Потом всё-таки присмотрелся к картинам. Присвистнул:

– Ого.

– То-то же, – торжествующе усмехнулись мы с Кларой-Катариной. – Вот такое у меня барахло. В спальне ещё десяток. Остальные картины пока стоят в гардеробной. Места на стенах мало, а крутых художников много. Но лучше так, чем наоборот.

Они таращились на картины минут десять, не меньше. Для ангелов, которые человеческим искусством не особо интересуются, абсолютный рекорд.

– Ну ничего себе, – наконец высказался Ваха. А Миха снова лизнул меня в нос. Но с другим оттенком значения. Не просто «я рад тебя видеть», а «ты у нас – ого-го».

– Это не я ого-го, а художники, – сказали мы с Кларой-Катариной. – Сами нарисовали. Без моего наущения. А ведь простыми людьми родились!

Миха серьёзно кивнул и потопал в спальню смотреть остальные картины. И Кларин-Катаринин тапок с собой прихватил, чтобы было чего погрызть от избытка восторга. Типа попкорн.

– Так что за эвакуация? – спросили мы с Кларой-Катариной Ваху. – С какого вдруг перепугу? Что тут стряслось?

– Да ничего выдающегося, – скривился он. – Не столько стряслось, сколько накопилось. А то ты не знаешь, как это бывает. Капля за каплей, переполнилась чаша, и отвернулся от этого безобразия сияющий лик.

– Лучше поздно, чем никогда, – фыркнули мы с Кларой-Катариной. – Лично я бы после первого же концлагеря отвернулась, не дожидаясь одиозных Аушвица с ГУЛАГом. То есть ещё во время англо-бурской войны[1]. Или хотя бы после Герники[2] с Велюнем[3]… Хочешь кофе? Он, правда, довольно паршивый. Примерно как жизнь на земле.