Я ещё с часок поплачу - Фрай Макс - Страница 3

– Ну, раз паршивый, давай, – неожиданно согласился Ваха.

Вообще-то мы с Кларой-Катариной только из вежливости предложили. Почему-то были совершенно уверены, что в кратком воплощении невозможно местные жидкости пить. Нам не жалко и несложно нажать на кнопку, просто не хотелось бы гостя этой дрянью травить.

– Здесь у них сейчас стало слишком много хорошего кофе, – принялся объяснять Ваха. – Буквально на каждом углу. Вроде мелочь. Но меня раздражает. Негармонично! Не должно быть хорошего кофе в мире, настолько погружённом во тьму.

– Я ровно из тех же соображений купила домой дешёвую кофемашину. Ради полной гармонии хотя бы на одном микроскопическом участке земной поверхности. Но, если честно, иногда даю слабину и захожу в The Barn[4].

– Ну тебе-то всё можно, – утешил меня Ваха. – Всё-таки у тебя наивысшая степень падения. Ты вообще, извиняюсь, почти человек!

– Да чего извиняться, – вздохнули мы с Кларой-Катариной. – Это просто констатация факта.

– Была констатация. Вот-вот она станет историей. Давай свой кофе. Слушай, и правда ужас, – скривился он. – Именно то, что надо. А ты не сиди, собирайся. В смысле подумай, кому оставить коллекцию. Позвони им, скажи, чтобы приехали и забрали. Даже жалко, что эти картины не получится взять с собой.

– То-то и оно! Забрать нельзя, а оставить некому. Я как-то вообще до сих пор об этом не думала. Ещё долго тут собиралась жить. Так что придётся вам где-нибудь пару-тройку лет погулять, пока я их в нормальные руки пристрою. Кому попало не отдам.

В ответ на это моё заявление даже Миха из спальни вышел. Почему-то без тапка в зубах. С выражением «з глузду з'їхала»[5], как мои украинцы в подобных случаях говорят. Ой, украинцы же! Я и забыла на радостях. Свинством было бы практически в самом начале наши занятия прекращать.

– Тем более, у меня дети, – сказали мы с Кларой-Катариной, заранее предвкушая эффект. У этих красавцев, конечно, всего-навсего краткое воплощение, с ним обычно особо не заморачиваются, как вышло, так и сойдёт, но с проявлением эмоций у обоих всё оказалось в порядке. Отлично они на меня выпучились. Приятно смотреть.

Наконец Ваха спросил таким специальным человеческим добрым докторским голосом, каким только с психами принято говорить:

– Ну какие у тебя могут быть дети? Откуда они вдруг взялись?

– Так приехали, – объяснили мы с Кларой-Катариной. – Из Украины. Беженцы. От войны. Они, конечно, по человеческим меркам давным-давно уже взрослые. Но какие из людей получаются «взрослые», сами знаете, смех один. Теперь им язык учить надо. Срочно. Без языка нормально тут не прожить. А немецкий, зараза, сложный. Я им помогаю. Бесплатно. Рядом со мной всё очень легко учить. Знания сами в голову укладываются. Таких училок здесь больше нет. И, как я понимаю, уже не будет, если вы даже меня эвакуировать собрались. Поэтому если Рагнарёк не совсем настоящий и жизнь людей на земле продолжится, давайте я их хотя бы до В–1 доведу.

В кухне Клары-Катарины повисла такая упоительно тяжёлая пауза, хоть пироги из неё пеки.

– До чего ты их доведёшь? – наконец переспросил Ваха.

– До так называемого среднего уровня владения языком. С таким уже вполне можно жить. И работать на некоторых работах. Хотя всё-таки до В–2 было бы лучше. А на это даже мне нужно время. У меня в половине групп совсем новички.

– Час от часу не легче, – констатировал Ваха. А Миха просто жалобно заскулил.

– Не горюй, дорогой. Что там эти несчастные несколько лет, по вашим-то меркам, – сказали мы с Кларой-Катариной и крепко его обняли. Мне с самого начала хотелось как следует потискать здоровенную псину, которая получилась из Михи, но Клара-Катарина немного робела. По-человечески (собственно, только по-человечески) её можно понять.

– По нашим меркам вообще ерунда, – согласился Ваха. – Но по твоим довольно продолжительный срок.

– Да ладно, – снисходительно отмахнулись мы с Кларой-Катариной. – Тоже мне, можно подумать, великая вечность. Тем более, у меня тут работа. Нехорошо её вот так внезапно бросать.

– В смысле тебя оштрафуют за нарушение трудового контракта? – осведомился Ваха. Он та ещё язва, если его достать.

– Может, и оштрафуют. Точно не знаю, – беспечно ответили мы. – Но дело не в этом. А в возможностях, которые открывает моя работа.

– Ну какие, какие могут быть возможности?! – практически взвыл Ваха. – Здесь! У тебя!

Мне даже немного обидно стало. Вообще, у меня всё нормально с гордыней, в смысле плевать мы с Кларой-Катариной хотели с высокой башни на чьё угодно мнение. А всё равно неприятно лишний раз убедиться, как сильно тебя недооценивают ближайшие друзья.

– Я редактор в большом издательстве, – сухо сказали мы с Кларой-Катариной. – В отделе психологии и эзотерики…

– Что?!

Ваха сложился пополам от хохота. Миха смотрел на нас озадаченно. Видимо, будь ты хоть сто раз ангел, а воплотившись собакой, в человеческих разговорах понимаешь не всё. Мы с Кларой-Катариной улыбнулись ему и признались:

– На самом деле мне тоже смешно. Тем не менее эта работа открывает много прекрасных возможностей. Книги по психологии и эзотерике читают в основном доверчивые дурачки. Что дурачки – жаль, конечно, но люди, в принципе, все такие. А что доверчивые – отлично. При условии, что верят не друг дружке, а мне. Я вношу в эти книги правки. Не очень много, чтобы не бросалось в глаза. Убираю самые вредные глупости, добавляю полезные советы и упражнения. Короче, каждый читатель получает мизерный шанс превратить мрачную хероту, которая у них считается существованием, в нечто, более-менее похожее на настоящую жизнь.

– То есть ты тут занимаешься просветительской деятельностью, – подытожил Ваха. – Капец.

– Чем могу, тем и занимаюсь, – надменно ответствовали мы с Кларой-Катариной. – На самом деле давно надо было. Глядишь, получилось бы что-нибудь поприличней. Может, хоть Рагнарёк заслужили бы. Или другой красивый, как в сказке, конец. Я, ты знаешь, с первого дня говорю, что этот проект безнадёжен. Но меня никто не послушал, ничего не поделаешь, люди уже есть. Сияющий лик от них, говоришь, отвернулся? Переполнилась чаша терпения? Понимаю и одобряю. Всем сердцем поддерживаю! Но пока они живы, кто-то должен с ними возиться. А у меня как раз вечер свободен. В смысле я всё равно уже здесь.

– Так больше не здесь! – воскликнул Ваха. – Говорю же, досрочная эвакуация. То есть амнистия. Как здесь в таких случаях выражаются, выпал счастливый билет.

– Вот и отлично, – кивнули мы с Кларой-Катариной. – Спасибо. Внезапные проявления милосердия я высоко ценю. Но не настолько, чтобы бежать сломя голову, бросив на произвол судьбы редактуру, коллекцию и учеников. Просто дайте мне пару лет. Или пару десятков? Вот так сразу не соображу.

– Не узнаю тебя, – вздохнул Ваха.

Миха тоже вздохнул и отправился в спальню. То ли за тапком, то ли картины ещё раз посмотреть.

– Мой-то лик не сияющий, – ухмыльнулись мы с Кларой-Катариной. – Имею полное право не отворачивать ещё, например, сорок лет.

– Только что было два-три года, – напомнил Ваха.

– Да неважно. Вам-то какая разница. А у меня куча дел. И такая Клара-Катарина отличная, сносу ей нет.

– А если ситуация за это время исправится? – угрожающе спросил Ваха. – Настолько, что досрочную эвакуацию решат отменить?

– Это будет довольно обидно, – признали мы с Кларой-Катариной. – Но и чертовски приятно. Пора бы мне уже хоть как-нибудь победить.

Когда они ушли, я (Клара-Катарина Зонненблюм тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, никуда не делась она от меня) ещё долго сидела в гостиной, прижимая к груди истерзанный тапок. И наслаждалась упоительной возможностью помнить, кто и при каких обстоятельствах его так погрыз. Когда наконец поверила, что уже не забуду, поднялась и угрожающе сказала кофемашине: