Заклинатель - Эванс Николас - Страница 10

– Ради Бога, Роберт! Говори все как есть.

– У нее плохо с ногой. Похоже, по ней проехал грузовик.

У Энни перехватило горло.

– Сейчас врачи решают, что делать. Послушай, Энни, я должен идти туда. Встречу тебя на вокзале.

– Не надо. Оставайся в больнице. Я возьму такси.

– Хорошо. Если будут новости, позвоню. – Он помолчал. – Она справится.

– Конечно. – Энни нажала кнопку и убрала телефон. За окном проносились снежные поля, сверкающие на солнце ослепительной белизной. Энни полезла в сумку за очками, надела их и откинулась на спинку сиденья.

Уже после первого звонка Роберта ее охватило острое чувство вины. Надо было ехать с ними. Это первое, что она сказала Дону Фарлоу, положив трубку. Он был очень мил, обнял, утешал. То, что он говорил, было, в общем-то, правильно:

– Если бы ты поехала, ничего не изменилось бы, Энни. Что ты могла сделать?

– Что-нибудь придумала бы. Не пустила бы ее кататься. Как Роберт мог отпустить ее в такой день?

– День прекрасный. И ты тоже не удержала бы ее дома.

Фарлоу, конечно, был прав, но чувство вины оставалось: дело не только в том, что она не поехала вчера вместе с ними. Это только последняя капля в чаше ее прегрешений перед дочерью за последние тринадцать лет – за годы после рождения Грейс.

Когда Грейс появилась на свет, Энни взяла шестинедельный отпуск и наслаждалась каждой минутой, проведенной с дочерью. Правда, самые трудные заботы легли на плечи няни Эльзы, уроженки Ямайки, которая и по сей день была в их семье тем человеком, на котором все держится.

Как многие честолюбивые представительницы ее поколения, Энни была полна решимости доказать, что материнские заботы и деловую активность вполне можно совмещать. Но, в отличие от других матерей, работавших в газетах и журналах, она не афишировала свое материнство, не спекулировала на нем и упорно отклоняла предложения женских журналов опубликовать ее фотографии с Грейс – в конце концов предлагать перестали. Совсем недавно Грейс, листая один из таких журнальчиков, наткнулась на репортаж о семье известной телеведущей – на снимке красовалась сама ведущая с грудным ребенком.

– А почему про нас никогда не писали? – спросила Грейс, не поднимая глаз. Энни довольно резко ответила, что, на ее взгляд, такие вещи безнравственны – это самореклама. Грейс задумчиво кивнула, все еще не глядя на мать.

– Угу, – небрежно сказала она, переворачивая страницу. – Наверное, когда люди не знают, что у тебя есть дети, то думают, что ты моложе, чем на самом деле.

Эти слова и особенно то, что дочь произнесла их совсем безучастно, без тени раздражения или гнева, произвели на Энни сильное впечатление: в течение нескольких недель она не могла думать ни о чем другом, как только об их отношениях с Грейс – вернее, об отсутствии оных.

Но так было не всегда. На самом деле еще четыре года назад, когда Энни еще не взвалила на себя нынешнюю должность, она гордилась тем, что у них с Грейс редкое взаимопонимание – этим могут похвастаться немногие матери.

Она была известной журналисткой, не менее яркой и прославленной личностью, чем герои ее очерков, – а иногда и более. Она сама распоряжалась своим временем. По желанию она могла работать дома или брать себе свободные дни. Она часто брала с собой в командировки Грейс. Однажды мать и дочь провели почти целую неделю в роскошном парижском отеле, дожидаясь приезда знаменитого кутюрье, обещавшего Энни интервью. Бродя по Парижу, они любовались достопримечательностями и скупали в магазинах все подряд, а вечерами валялись в огромной постели перед телевизором, объедаясь всякими деликатесами. В общем, вели себя, как дружные проказницы-сестры. Когда же Энни возглавила журнал, жизнь стала совсем другой. Уйдя с головой в увлекательную и напряженную работу, отчаянно пытаясь превратить скучный, никому не интересный журнал в популярнейшее издание, Энни поначалу и не думала о том, что это пагубно отразится на ее доме. Они ведь с Грейс все обсудили: общаться им придется меньше, зато это будет интереснее. Теперь, вспоминая прошедшие четыре года, Энни не могла не признаться себе в том, что определяющим в их отношениях стала ее агрессивность.

Для общения у них было немного времени – час утром, когда Энни усаживала дочь за пианино, и два часа вечером, когда она заставляла Грейс делать уроки. Ее материнская забота свелась к постоянной критике и недовольству.

Напряжение несколько сглаживалось в выходные – прогулки верхом помогали хрупкому мостику доверия не рухнуть окончательно. Сама Энни теперь не садилась в седло, но, в отличие от Роберта, сохранила с детства память о том, какое непередаваемое это наслаждение – ездить верхом, общаться с лошадьми. Она обожала сопровождать Грейс и ее питомца на всякие конные соревнования. Но даже в лучшие времена ее отношения с Грейс были далеки от тех, что установились у дочери с Робертом.

То, что отец для Грейс значит больше, чем мать, угадывалось в тысяче мелочей. И Энни пришлось смириться с мыслью, что история повторяется. Она сама была папиной дочкой; мать забросила ее, посвятив всю себя брату. Да, все повторяется… только вот у Грейс не было брата.

Поезд плавно замедлил ход на повороте и вскоре остановился у знакомого перрона – Хадсон. Энни неподвижно сидела, глядя на недавно отреставрированный чугунный навес над платформой. На перроне – там, где обычно ее ждал Роберт, – стоял незнакомый мужчина; он сделал шаг вперед, протягивая руки навстречу сходившей с поезда женщине с двумя детишками. Энни смотрела, как он всех их поочередно обнял и повел к стоянке машин. Сынишка требовал, чтобы отец позволил ему нести самый тяжелый чемодан. Мужчина засмеялся и дал мальчику попробовать. Энни отвернулась, не в силах смотреть на чужое счастье и радуясь, что поезд тронулся. Через двадцать пять минут она будет в Олбани.

…Следы Пилигрима отыскались в стороне от дороги. Пятна крови на снегу были очень заметны. Первым их увидел охотник – подозвав Купмена и Логана, он повел их меж деревьев к реке.

Гарри Логан знал коня, которого они сейчас искали, правда, не так хорошо, как того, чей искалеченный труп только что извлекли из-под обломков покореженного трейлера. Гулливер был одним из его подопечных в конюшне миссис Дайер, а конь Маклинов был на попечении другого ветеринара. Логан сразу обратил внимание на норовистого «моргана», объявившегося у них в конюшне. По обилию крови Логан понял, что конь серьезно ранен. Ветеринар вспомнил то страшное зрелище на дороге… Жаль, что он не подоспел раньше, чтобы положить конец мучениям Гулливера. Но тогда ему пришлось бы присутствовать и при другой кошмарной сцене – когда извлекали и уносили труп Джудит, а это… это просто невозможно себе представить. Такая славная девчушка! Дочку Маклинов он практически не знал – но ей тоже здорово досталось.